Проклятый охотник: найти ведьму Пустоши - Елена Эйхен

В его уверенных объятиях, казалось, ничто не могло причинить мне вреда. Никто не мог меня достать. Какое безумие. Предательская слабость, Стрекоза! Он — твой враг, твой приговор. А ты таешь в его руках, как последняя снежинка под весенним солнцем.

Без единого слова Ванторн пронёс меня через комнату и осторожно опустил на массивный письменный стол. Холод полированного дерева обжёг кожу сквозь тонкую ткань платья.

Ванторн опустился на одно колено. Его пальцы легли на мою лодыжку, и прикосновение это было до невыносимости нежным. Он осторожно прощупывал кость, и я закусила губу до крови, чтобы не застонать — уже неясно, от боли или от его обжигающей близости.

В кабинете повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине и нашим сбившимся дыханием.

— Сейчас будет больно, — его голос, низкий, скользнул по моей коже, вызывая новую волну мурашек. — Не двигайся, Эсмеральда.

Резкий, выверенный щелчок. Я вскрикнула, вцепляясь пальцами в гладкий край стола. Боль была ослепительной, но почти мгновенно отступила, сменившись ноющей пульсацией. Ванторн на мгновение замер, его рука всё ещё покоилась на моей ноге, а взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым.

Хозяин медленно поднял глаза, скользнул по моей фигуре и задержался на дрожащих губах. Затем начал наклоняться. Я замерла, забыв, как дышать, чувствуя, как его дыхание касается щёки. Жилка на его шее напряглась — казалось, он изо всех сил боролся с тем неведомым импульсом, что тянул его ко мне. Эта секунда растянулась в вечность. Но в последний момент он резко отстранился.

Лицо его снова стало непроницаемой каменной маской.

— Держись от меня подальше, Эсмеральда, — сказал он ледяным тоном. — Ради твоего же блага. Иначе...

Он не договорил. Резко развернулся и направился к выходу.

— По поводу ратуши, — добавил он, уже остановившись у порога. — Выходим после обеда.

И шагнул в коридор, оставив меня одну на холодном столе — дрожащую, растерянную и совершенно сбитую с толку.

***

Когда тяжёлые дубовые двери замка захлопнулись за нашими спинами, дождь прекратился.

Ванторн был холоден и подчёркнуто официален, его движения — резкие и экономичные. Каждое произнесённое слово было лишено и грамма теплоты, и эта рассчитанная отстранённость ранила куда сильнее откровенной злости.

Я молча следовала за ним, стараясь не отставать, хотя каждый шаг отзывался тупой болью в растянутой щиколотке. Физическое страдание стало горьким спасением, якорем, который удерживал меня от хаоса, бушевавшего внутри. Я сосредоточилась на этом ощущении, на том, как гравий похрустывает под сапогами, на холодном ветре, щипавшем щёки, — на всём, что казалось проще, чем думать о его руке на коже всего два часа назад.

Городская ратуша, шумная и многолюдная, встретила нас гудящим потоком голосов и суетливой беготнёй клерков. Но стоило Ванторну переступить порог, как по коридорам прокатилась волна тишины. Гул голосов оборвался, сменившись испуганным шёпотом и торопливым шарканьем ног. Чиновники за своими конторками бледнели, стараясь стать незаметными, а посетители расступались, образуя широкий коридор и провожая нас взглядами, в которых читался страх. Имя Ванторна и мрачная репутация действовали безотказно.

Не прошло и минуты, как из глубины зала к нам, подбежал седой архивариус с дрожащими руками. Он низко кланялся, заикаясь на каждом слове, и, бормоча что-то о полной готовности к сотрудничеству, лично повёл нас вглубь здания.

Мы спустились по узкой винтовой лестнице в подвал, где воздух стал холоднее и гуще, пропитавшись запахом сырого камня. Архивариус, всё так же дрожа, со звоном отпер и распахнул тяжёлую решётку. Перед нами открылось длинное помещение, заставленное стеллажами до самого потолка.

Ванторн, не тратя времени на формальности, своим присутствием заполнил всё пространство. Сам он направился к полкам с толстыми фолиантами в кожаных переплётах — реестрами торговых гильдий. Мне же велел разобрать кипы счетов и квитанций о закупках редких магических компонентов за последний год.

Я с почти болезненным облегчением погрузилась в монотонную работу. Устроившись за грубым деревянным столом, зажгла дополнительную свечу и принялась перебирать хрупкие, пожелтевшие листы. Шершавые страницы, столбцы цифр, замысловатые росчерки перьевых ручек — всё это создавало спасительный барьер от навязчивых мыслей.

Мыслей о том, как его пальцы касались моей лодыжки. О низком тембре его голоса, произносящего моё имя. О поцелуе, который так и не случился.

Час сменялся часом. Свеча оплыла,