Современный российский детектив - Анна Майская

Михаил Кузьмич принял вызов и сейчас уже считал своим долгом добиться от спортсмена признательных показаний. За все время службы он еще не арестовывал кого-то невиновного, еще никто не уходил от ответственности за свои преступления. Он видел, как нервно сглотнул спортсмен, когда речь зашла о расстреле, видел и то, как он рвется поговорить с женой. Рано или поздно сознается.

На следующий день им устроили очную ставку. Первым привели перепуганного Николая Янченко, который все еще не понимал, что сейчас будет происходить, но подозревал, что что-то плохое. Жавнерович предложил ему угоститься сигаретой, а это дурной знак.

Владимира Пашкевича и Валерия Ковалева привели в кабинет спустя несколько минут. Во главе стола восседал следователь. Справа от него на стуле для посетителей уже сидел Николай Янченко. Валерий посмотрел на Жавнеровича и сел напротив Николая. Владимир уселся по левую руку от Янченко и стал с интересом наблюдать за происходящим.

– Я вас пригласил сюда из-за случившегося две недели назад, как вы знаете. Возле дома Валерия Ковалева была изнасилована и убита женщина. Николай уже рассказал, как все происходило, но я бы хотел услышать от вас подробности, – размеренным тоном начал свою речь Жавнерович.

– Тебя били? – спросил Владимир Пашкевич понуро сидящего рядом Николая.

– Прекратите переговариваться, Владимир, – поморщился следователь.

– Я хочу знать, почему он это подписал, поэтому спрашиваю еще раз: тебя били?

– Пашкевич, тебе вчера мало было? Если мало, то я могу организовать продолжение в смирительной рубашке. Пусть врачи проверят тебя на вменяемость, – спокойно ответил Жавнерович и посмотрел на молодого человека тяжелым немигающим взглядом.

Это возымело эффект. На дворе стояли 1970-е годы. В зарубежных СМИ начали появляться изобличительные статьи о карательной медицине в СССР. Историй, когда активных диссидентов отправляли на принудительное лечение, в лучшем случае набралось бы несколько десятков, но вот психиатрическая экспертиза проводилась по самым разным поводам. Нужно было быть очень смелым, чтобы предпочесть клинику тюремному сроку. Человек, оказавшийся в стенах психбольницы, лишался почти всех прав. Любое его сопротивление лечению могло привести к принудительному лечению сильнейшими нейролептиками, которые могли навсегда искорежить психику. Если же пациент все еще находил в себе силы сопротивляться, его могли ввести в медикаментозную кому, а потом вывести. Так могло продолжаться долго, все зависело от стойкости организма. В прокуратуре каждого считают потенциальным преступником, а здесь всех по умолчанию считали больными. А что с такого взять? Он же даже за себя отвечать не может. Обычно злоупотребляли своей властью не врачи, но медицинский персонал, который был подвластен только главному врачу больницы. Лечение часто ставило крест на всей будущей жизни человека. Даже если ему удавалось выйти из больницы живым и относительно здоровым, он больше не имел права работать там, где ему хочется, водить автомобиль, распоряжаться своим имуществом или воспитывать детей, но самое главное, он навсегда лишался права голоса. Что бы он ни говорил, ему бы уже никто не поверил. Пашкевич понимал, что следователь «позаботится» о том, чтобы в больнице к нему отнеслись особенно «тепло». Вряд ли бы следователь хотел, чтобы его признали невменяемым, но вот три недели ада он мог ему обеспечить.

Если же пациент все еще находил в себе силы сопротивляться, его могли ввести в медикаментозную кому, а потом вывести. Так могло продолжаться долго, все зависело от стойкости организма. В прокуратуре каждого человека считают потенциальным преступником, а здесь всех по умолчанию считали больными.

Николай продолжал слишком внимательно разглядывать поверхность старого деревянного стола, который имел в этом месте несколько отметин от сигарет.

– Хорошо, Владимир, вы утверждаете, что вы этого не делали. Хорошо. Кто же, по-вашему, это совершил? Опишите этих людей, вы же как раз в этом месте проходили, когда убивали эту девушку.

– Мы там даже не проходили, а даже если бы и были, то никого бы не запомнили. Человек же не запоминает лица всех прохожих.

– Это вы так считаете, а вот некоторые люди имеют память получше. Наш свидетель опознал и вас, и вашу собаку породы овчарка.

– Это не овчарка, – встрял Ковалев и насмешливо посмотрел на Жавнеровича.

Очная ставка не привнесла в дело каких-то новых деталей, но было видно, что все уже достаточно напуганы, а это уже была половина дела. Впрочем, на следующий день все снова изменилось.

Валерий сидел в камере с еще двумя арестованными. Все они были значительно старше Валерия, и, кажется, искренне сочувствовали ему. Ковалев без конца рассказывал о том, как изматывает его своими уловками следователь, как на него пытаются повесить дело, к которому он не имел никакого отношения.

– Так, может, твои друзья виноваты, а тебя просто подставили. Не думал об этом?

– Кто? Они не то что на такое не способны, они яблоки из совхоза никогда своровать не могли, – говорил молодой человек. Такие разговоры повторялись чуть ли не по несколько раз в день. Час за часом молодой человек все сильнее начинал сомневаться во всем происходящем. Может, его действительно подставили? Может, они действительно сейчас дают показания против него, а он так и останется козлом отпущения? Он совершенно не помнил тот день, когда все случилось, но теперь уже все воспоминания о свободе казались туманными. Значение имели только допросы, избиения, тюремные правила, по которым теперь нужно было учиться жить.

Каким-то чудом ему удалось уговорить кого-то из охраны передать записку жене. Он коротко объяснял то, что с ним произошло, и просил ее немедленно обратиться в редакцию местных «Известий». До провозглашения лозунга «Гласность и перестройка» оставалось больше десяти лет, но все прекрасно знали, что любая несправедливость закрытого учреждения «лечится» только с помощью шума.

На следующий день его привели на допрос к Михаилу Кузьмичу Жавнеровичу. Валерий с ужасом увидел на столе следователя валяющуюся бумажку с нацарапанным вчера текстом.

– Твое вроде бы? – спросил следователь с неизменной добродушной улыбкой на лице. Ковалев по школьной привычке взял записку со стола и положил в карман.

– Пить что-то хочется, не сходишь за водой, там на подоконнике кувшин стоит.

Валерий чуть помедлил, но потом кивнул и направился к выходу. В ту секунду, когда он оказался в коридоре, на него набросились трое из охраны, завели назад в кабинет следователя и начали избивать.

– Это незаконно, я буду жаловаться, – говорил Ковалев по своей привычке все решать публично.

– Почему же незаконно? Милиция имеет право воздействовать на человека при попытке к побегу, – сказал Михаил Кузьмич. – А твой выход в коридор вполне можно