Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

– Не падайте духом, Говард. Смотрите в будущее смело и с оптимизмом.

– Да, мэм, – вздохнул Говард. – Я стараюсь. Иногда я падаю духом, но не могу жаловаться, когда у меня есть такие друзья, как вы и профессор. Вы же знаете, как я им восхищаюсь.

– Э-э… безусловно, – промямлила я. Эмерсон – выдающийся человек, но некоторых его черт лучше избегать. Упрямство Говарда во время истории с пьяными французами слишком сильно напоминало о том, как бы в подобных обстоятельствах вёл себя Эмерсон.

Я похлопала Говарда по руке.

– Это не конец вашей карьеры, Говард, это лишь временный перерыв. Поверьте мне на слово. Что-нибудь да изменится к лучшему!

С тактом, которого я от него и ожидала, сэр Эдвард извинился, как только мы вернулись домой. Неубедительно зевая, он заявил, что очень устал и немедленно ляжет спать. На мой взгляд, и остальным не помешал бы отдых. Но Лия в их число не входила. Она заявила, что не намерена тратить драгоценные часы на сон.

– Тебе нужно отдохнуть, – убеждала я сочувственно, но твёрдо. – Завтра будет ещё один утомительный день.

– Я не хочу идти спать, – заявила Лия голосом избалованного дитяти, пугающе напоминая Эмерсона в области подбородка.

– Пойдем, поболтаем немного, – взяла девушку под руку Нефрет. – Я ещё не показывала тебе новый халат, который купила в Каире.

Поскольку час прощания был так близок, мне не хотелось расставаться с моей дорогой Эвелиной, и, полагаю, Эмерсон испытывал те же чувства к брату. Они были глубоко привязаны друг к другу, хотя их британская сдержанность мешала открыто говорить об этом. По просьбе Уолтера Эмерсон снова достал папирус, и братья принялись оживлённо и дружелюбно спорить о прочтении некоторых слов. Через некоторое время я заметила, что Рамзес не принимает участия. Этого было достаточно, чтобы пробудить во мне материнское беспокойство, поэтому я подошла к нему, заметив, что Давид уже выскользнул из комнаты.

– Ты выглядишь неважно, Рамзес, – заметила я. – Беспокоит рука?

– Нет, матушка. – Он протянул мне упомянутую часть тела. Перевязи не было. Отёк и изменение цвета пока сохранялись, но, когда я по очереди согнула каждый палец, сын выдержал это испытание без видимых признаков дискомфорта.

– Что-нибудь для сна? – спросила я. – Вчера тебе пришлось столкнуться с весьма неприятными событиями.

– Неприятными... – повторил Рамзес. – У тебя талант к преуменьшению, матушка. Спасибо за заботу, но мне не нужен лауданум. Я просто пойду спать. Пожелай спокойной ночи остальным от моего имени, я не хочу их беспокоить.

Золотая головка Эвелины уже покоилась на подушке, глаза были закрыты. Я накрыла её пледом и удалилась на цыпочках. Хотя сама не знаю, почему: ведь Эмерсон и Уолтер разговаривали в полный голос.

Фатима сидела на кухне, подперев подбородок руками и устремив взгляд на какой-то предмет на столе перед собой. Она была так сосредоточена, что при моём появлении вздрогнула и вскрикнула. Я увидела, что этот предмет – книга, Коран, который ей подарила Нефрет.

– Тебе не следует читать при свечах, Фатима, это вредит глазам, – положила я руку ей на плечо. – Мне стыдно, что я не смогла помочь тебе с учёбой.

– Все помогают мне, Ситт Хаким. Все так добры. Хотите, я вам почитаю?

Я не могла отказать. Она запнулась два-три раза, и я подсказала слова; потом я снова похвалила её и посоветовала лечь спать.

Заглянув в гостиную, я увидела, что мужчины никак не успокоятся, а Эвелина сладко спит. Я решила проверить остальных своих подопечных. Я спустилась по коридору во двор. Мои мягкие вечерние туфли бесшумно ступали по пыльной земле. Я приложила ухо к двери Рамзеса, одновременно размышляя, как тих и красив наш двор в бледном лунном свете. Мой маленький садик процветал благодаря заботам Фатимы. Гибискус в дальнем углу превратился в большое дерево, почти с меня ростом, с пышной листвой.

И вдруг я осознала, что наслаждаюсь лунным светом отнюдь не в одиночестве. Порыв ветра шевельнул листья гибискуса, и я мельком увидела кого-то близ дерева. Нет, не одного человека – двоих, стоявших так близко друг к другу, что казались единым целым. Я видела только тонкие руки, обвивавшие шею мужчины, и струящиеся линии пышной белой юбки. Он стоял ко мне спиной, но ветерок колыхал листья, и мерцание бледного света высвечивало его фигуру, и я видела, как тёмная голова склонилась над головой девушки, как высок мужчина, как натянулась рубашка на его спине. В тот вечер Нефрет была одета в изумрудно-зелёный атлас. Этой девушкой была Лия – в пылких объятиях моего сына!

Не думаю, что они услышали бы меня, если бы я закричала. Вообще-то я и не могла этого сделать; изумление – ведь я не имела ни малейшего представления о том, что происходит – лишило меня дара речи. Однако, похоже, я издала какой-то звук или прислонилась к двери; она резко распахнулась, и я бы упала назад, если бы чьи-то руки не подхватили меня и не удержали.

Руки принадлежали Рамзесу. В этом не могло быть никаких сомнений: всё остальное находилось прямо за моей спиной, а не во дворе с Лией в объятиях.

Он тоже их увидел. Я услышала, как у него перехватило дыхание, и почувствовала, как его руки болезненно сжали мои рёбра, и только тогда я наконец смогла хоть что-то произнести.

– Господи Всеблагий! – воскликнула я.

Виновные отпрянули друг от друга. Мужчина хотел отстраниться от девушки, но она схватила его за руку обеими своими и крепко сжала. Мой крик был негромким; Нефрет, очевидно, не спала и подслушивала. Дверь её комнаты отворилась. Она перевела взгляд с меня на пойманных с поличным, а затем снова на меня.

– Чёрт! – выпалила она.

– Что это означает? – спросила я.

– Тётя Амелия, пожалуйста, сохраняй спокойствие, – промолвила Нефрет. – Я могу объяснить.

– Ты знала об этом? И давно, если не секрет?

– Не сердитесь на неё, – Давид мягко отстранил руки девушки и подошёл ко мне. – Это моя вина.

– Нет, моя! – воскликнула Лия. Она вцепилась в Давида и попыталась обнять его. – Я… я соблазнила его!

– О Господи, – произнёс Рамзес. В его голосе прозвучала такая