Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

возьми, Рамзес, не заставляй меня чувствовать себя ещё большей дрянью, чем я уже чувствую. Это то, что ты как-то ночью сказал мне: получить преимущество над девушкой… ожидая, что она сдержит обещание, даже если перестанет относиться к тебе…

– Возьми сигарету, – прервал Рамзес.

– О... Э-э... Спасибо.

– Когда меня нет рядом, у вас идут очень интересные беседы, – заметила Нефрет. – О какой из своих многочисленных побед ты говорил, Рамзес?

– Не твоё дело.

Она рассмеялась, как он и ожидал, и Рамзес отвернулся, чтобы зажечь сигарету Давиду, опасаясь, что лицо выдаст его. Он не имел права радоваться, когда его друг был несчастен, но ничего не мог с собой поделать.

– Не расстраивайся из-за того, что Давид тебе не рассказал, – продолжила Нефрет. – Он и мне не доверился. Мне открылась Лия. Бедняжка, ей отчаянно требовалась наперсница. Тяжело быть безумно влюблённой и не иметь возможности ни с кем поделиться.

– Правда? – спросил Рамзес.

– Мне так говорили, – Нефрет села, скрестила ноги и разгладила юбку. – Теперь ты понимаешь, почему она так стремилась в Луксор. Это был не эгоизм; она просто ужасно беспокоилась за Давида.

– И я волнуюсь за неё, – рассудительно произнёс Давид. – И хорошо, что они завтра уезжают. Если я больше никогда её не увижу…

– Не падай духом, Давид, мы их уговорим, – пообещала Нефрет. Она зевнула, как сонный котёнок. – Господи, что за день! Я пойду спать. И ты тоже, Рамзес, у тебя круги под глазами размером с чайную чашку.

– Через минуту.

– Ты ведь не сердишься на меня, правда? – спросил Давид, когда Нефрет ушла, демонстративно оставив дверь открытой.

– Нет. Но когда я думаю о том, как часто я тебе жаловался и скулил…

– Теперь мы можем жаловаться по очереди, – промолвил Давид с почти прежней улыбкой. – Помнишь ту ночь – как давно это было! – ту ночь, когда ты впервые поведал мне о своих чувствах к Нефрет, и я ответил…

– «Ты поднимаешь такой шум из-за такой простой вещи».

– Что-то в этом роде. Удивляюсь, как ты меня не поколотил. Если тебя это хоть как-то утешит – я дорого заплатил за своё самодовольное замечание.

Рамзес потушил сигарету и встал. Он положил руку на плечо Давида и испытующе посмотрел на него.

– С тобой всё в порядке, честно?

– Нет, – Давид слабо улыбнулся. – Но я не собираюсь вести себя как какой-то байронический герой. Мне слишком за многое нужно быть благодарным. И я не потеряю надежды. Я знаю, что недостоин её, но никто не будет дорожить ею больше меня. Если я смогу завоевать расположение дяди Уолтера и тёти Эвелины…

– Не беспокойся о них. Единственный, кто действительно важен – это матушка.

У древних египтян не было слова для обозначения «совести», но сердце, вместилище разума, свидетельствовало за или против человека, когда он стоял в Зале Суда. В ту ночь я исследовала своё сердце, повторяя звучные фразы стихов «Исповеди отрицания грехов», которую недавно перевела. Я не угоняла священный скот и не крала молоко из уст младенцев. Я не отнимала жизни у людей (за исключением тех случаев, когда они пытались отнять мою) и не лгала (кроме случаев крайней необходимости).

– О ты, кто дарует смертным процветание, – прошептала я, – я не проклинаю бога. О ты, с прекрасными плечами, я не раздуваюсь от гордыни...[198]

Но так ли это? Неужели ложная гордость и ханжество помешали мне даже подумать о браке между ними? Когда мне показалось, что девушку держит в объятиях Рамзес, было ли моё негодование таким же сильным, как в тот момент, когда я поняла, что это Давид?

Да. Нет. Но это было другое.

Я повернулась на бок и придвинулась ближе к Эмерсону. Он не проснулся и не обнял меня. Он крепко спал. Его совесть ничто не отягощало. И мою тоже, сказала я себе. Но прошло много времени, прежде чем я последовала примеру Эмерсона.

Утром он встал раньше меня, что было необычно. Я поспешно оделась и вышла на веранду, где обнаружила Эмерсона, беседующего с сэром Эдвардом, и Фатиму, которая хлопотала рядом с ними — с кофе, чаем и сладкими пирожными, чтобы мужчины не умерли с голоду до завтрака.

Я не сомневалась, что она в курсе последних событий. Слугам всегда известны такие вещи, и никто из участников спора не потрудился понизить голос. Как и полагалось, лицо в присутствии мужчин закрывала плотная вуаль, но в тёмных глазах явно читалась тревога.

– Похоже, тебе не помешал бы стимулятор, Пибоди, – заметил муж, уступая мне место на диване. – Присядь, выпей чашечку кофе и оставь детей в покое. Я уже поговорил со всеми, и они обещали… Куда вы уходите, сэр Эдвард? Сидите.

– Я думал, вы предпочитаете обсуждать семейные дела наедине...

– В этом доме такого не бывает, – съязвил Эмерсон. – Вы оказались вовлечены в наши дела, так что можете не проявлять излишнюю тактичность. Однако вашего мнения по этому вопросу я не спрашиваю.

Губы сэра Эдварда скривились от смеха.

– Я бы никогда не рискнул предложить вам подобное, сэр.

Он был, как всегда, безупречно одет: хорошо сшитый твидовый костюм, начищенные ботинки, снежно-белая рубашка. Он вернулся к своему стулу и взял чашку, которую Фатима успела наполнить.

– Что касается прочих вопросов… – начал он.

– Обсудим их позже, – перебил Эмерсон. – Когда увезём отсюда моего брата с семьёй. Будь прокляты эти отвлекающие факторы! Как я уже говорил, Пибоди, дети согласились больше не касаться этой темы, так что и ты, пожалуйста, воздержись. Мы проведём приятный день, осматривая достопримечательности, как и планировали, а вечером посадим Уолтера с семьёй на поезд.

– Приятный? – иронично повторила я. – Вряд ли что-то выйдет, ведь все хандрят, злятся или смущаются. Надеюсь, ты не вселил в них ложные надежды, Эмерсон. Это было бы слишком жестоко.

– Пусть надеются, Пибоди. Кто знает, вдруг случится что-то, что изменит ситуацию.

Что-то действительно случилось.

В поведении моих спутников я не нашла ничего, что могло бы вызвать у меня недовольство. Все были исключительно вежливы, и