Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

странная нотка, что я обернулась и посмотрела на сына. Обычно бесстрастное выражение загадочного лица изменилось под действием сильных эмоций — порой мне приходилось наблюдать схожую картину.

– Ты знал? – спросила я.

– Нет.

Я повернулась к Давиду.

– Полагаю, родители Лии не подозревают об этом… об этом...

– Я им сейчас расскажу, – тихо промолвил Давид. – Нет, Лия, не пытайся меня остановить; мне давно следовало поступить достойно.

– Я иду с тобой, – заявил Рамзес. Он поднял меня, словно куклу в человеческий рост, и отставил в сторону.

– Нет, брат мой. Дай мне хоть раз набраться смелости действовать без твоей помощи.

Он направился к дому. Лия пошла за ним, а Нефрет порывисто вздохнула:

– Ну вот и всё. Нам тоже не мешает присоединиться, Рамзес. Семейные ссоры – наше излюбленное развлечение, а эта, похоже, будет особенно шумной.

-12-

Шум, безусловно, поднялся изрядный. Мне было стыдно за Уолтера. Он вёл себя, будто разъярённый папаша в театральной мелодраме, и я с минуты на минуту ожидала, что он ткнёт дрожащим пальцем в Давида и прогремит: «Никогда больше не переступай порог моего дома!»

Давид слишком нервничал, чтобы сообщить новость достаточно мягко — но, полагаю, не имело значения, как именно он её сообщил бы.

– Мы с Лией любим друг друга. Я знаю, что не имею права любить её. Мне следовало сказать вам сразу. Мне следовало покинуть вас. Мне следовало…

Ему не позволили продолжать. Уолтер схватил дочь, цеплявшуюся за локоть Давида, и вытащил её из комнаты. Не думаю, что в гневе он когда бы то ни было поднимал руку на неё или на кого-либо из своих детей; Лия была настолько ошеломлена, что не сопротивлялась. Мы все застыли, будто соляные столпы, избегая глядеть друг на друга, пока он не вернулся и не объявил, что запер её в комнате.

– Я должна пойти к ней, – сказала Эвелина.

Она заговорила впервые с тех пор, как Давид объявил о случившемся. Её бледное лицо и молчаливый, полный упрёка взгляд ранили Давида даже сильнее, чем гневные слова Уолтера. Он склонил голову, и Рамзес, наблюдавший за ним с самым странным выражением лица, подошёл к нему и положил руку ему на плечо.

Уолтер повернулся к жене:

– Тебе не стоит к ней приближаться. Собирай вещи. Мы сядем на утренний поезд. Что до тебя, Давид…

– Довольно, Уолтер, – перебил Эмерсон. Трубка выпала у него изо рта при первых словах Давида. Он поднял её с пола, осмотрел и покачал головой. – Треснула. Испорчена вполне приличная трубка. Вот что получается из подобных мелодраматических сцен. Молодёжь склонна к чрезмерной возбудимости, но я удивлён, Уолтер, что такой взрослый человек, как ты, теряет самообладание.

– Это семейное, – бросила Нефрет. Она подошла к Давиду и взяла его за другую руку. – Профессор, дорогой, вы не позволите дяде Уолтеру…

– Я не позволю ни одному члену этой семьи вести себя так, чтобы это унижало его или её достоинство.

Учитывая источник, подобное заявление было поистине возмутительным, но, конечно же, Эмерсон этого ни в малой мере не осознавал. Он продолжил:

– Давид, мальчик мой, иди в свою комнату. Сиди тихо и не делай глупостей. Если я узнаю, что ты выпил лауданум тёти Амелии или повесился на простыне, я серьёзно разозлюсь. Возможно, тебе лучше пойти с ним, Рамзес.

– Нет, сэр, – тихо ответил Рамзес. – Он ничего подобного не сделает.

– Я тоже не уйду, – заявила Нефрет.

– Вы считаете, что здесь ему нужны защитники, чтобы гарантировать честное разбирательство? – спросил Эмерсон.

– Да! – страстно воскликнула Нефрет.

– Да, – повторил Рамзес.

Нефрет расправила тонкие плечи, её глаза сверкали. Глаза Рамзеса были полуприкрыты ресницами, лицо — не более выразительным, чем обычно, но поза была такой же дерзкой, как у Нефрет. Они выглядели очень красивыми, очень трогательными и очень юными. Мне хотелось как следует встряхнуть их обоих.

– Спасибо, друзья мои, – тихо промолвил Давид. Твёрдым шагом, не оглядываясь, он вышел из комнаты.

– Ну что ж... – начал Эмерсон.

И умолк. Нефрет повернулась ко мне. Я подошла к Эвелине и села рядом с ней, поглаживая её по руке.

– Что ты хочешь сказать, тётя Амелия? Ты не собираешься за них заступиться?

– Дорогая моя, это исключено. Мне очень жаль.

– Почему?

– Ей всего семнадцать, Нефрет.

– Он подождёт.

– Он подождёт? – вскричал Уолтер. – Какое коварство! Я принял этого мальчишку в свой дом, обращался с ним, как с сыном, а он воспользовался тем, что девочка…

– Ложь! – Голос Нефрет прозвучал подобно горну. Она выглядела, словно юная валькирия, когда резко обернулась к Уолтеру: щёки пылали, волосы блестели, как бронзовый шлем. – Первый шаг сделала Лия; неужели ты думаешь, что Давид, такой застенчивый и скромный, осмелился бы на это? Он хотел признаться, но она не позволила. Почему вы все ведёте себя так, будто он совершил что-то постыдное? Он любит её всем сердцем и хочет жениться на ней, но не сейчас — когда она станет совершеннолетней, а он твёрдо встанет на ноги.

– Они не могут пожениться, – пробормотал Уолтер. – Ни сейчас, ни когда-либо. – Он провёл рукой по глазам. – Я многое высказал в порыве гнева и сожалею об этом. Я так и сообщу мальчику, потому что не верю, что он совершил что-то бесчестное. Но брак…

Рамзес проследовал за Давидом до двери и закрыл её за ним. Прислонившись к стене и засунув руки в карманы, он сказал:

– Он египтянин. Туземец. В этом причина, да?

Уолтер не ответил. Рамзес смотрел не на него, а на меня.

– Конечно, нет, – возмутилась я. – Тебе известны мои чувства по этому поводу, Рамзес, и мне обидно, что ты считаешь меня способной на такие предрассудки.

– Тогда в чём ваши возражения? – спросил сын.

– Ну… его семья. Отец был пьяницей, а мать...

– Дочь Абдуллы. Ты против Абдуллы? Дауда? Селима?

– Прекрати, Рамзес, – приказал Эмерсон. – Я не позволю тебе обращаться к матери таким обвиняющим тоном.

– Прошу прощения, матушка, – произнёс Рамзес, и в мыслях не имея извиняться.

– Это