Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

У меня возникло предчувствие, что всё будет не так просто. Слово «компромисс» почти так же незнакомо молодым, как и Эмерсону. Но если нашу мысль преподнесут девушке именно так, у неё будет меньше поводов для жалоб.

– Ты хочешь сказать, что откажешься от двух дней работы? – спросил Уолтер. – Ты? Какая жертва!

– Пожалуйста, Уолтер, воздержись от сарказма, – с оскорблённым достоинством провозгласил Эмерсон. – Я ни в коем случае не собираюсь позволять вам бродить без меня. Мы будем путешествовать всем составом, словно толпа туристов Кука, и в сопровождении…

– Дауда, – завершила я со смехом. – Эмерсон, это великолепный компромисс. Мы пообедаем с Вандергельтами – они будут очень разочарованы, не познакомившись с Уолтером и Эвелиной – и покажем Лие «Замок», «Амелию» и …

– И дом Абдуллы, – подхватил Рамзес. – Он обидится, если мы не придём к нему на ужин. Дауд уже говорил мне об этом. Кадиджа начала готовить ещё вчера.

Из рукописи H:

– …Я погубила это дитя! – голос Нефрет прервался рыданиями. Рамзес обнял её, и она уткнулась лицом ему в плечо; но он не мог утешить её, даже взяв на себя долю вины. Видит Бог, эта мысль преследовала его с тех пор, как он увидел израненное тело и понял, кому оно принадлежало.

– Ты не можешь быть уверена, что причиной послужил именно твой призыв, Нефрет. Возможно, кто-то пожелал сам получить награду, а может, это просто какая-то личная месть.

– Не месть. Это слишком хорошо совпадает и настолько... настолько ужасно. Что они за люди?

Она вытерла глаза пальцами. Рамзес пошарил в карманах, но поиски завершились дрожащим смехом девушки.

– Не волнуйся, мой мальчик, у тебя никогда нет носового платка. Где моя сумка?

Нелепая вещица из какой-то блестящей ткани висела на золотом шнурке у неё на запястье. Нефрет отстранилась, и он опустил руку. Он запомнил и это движение, и нежность её голоса, когда она произнесла:

– Ты меня не обманешь, Рамзес, дорогой; ты не такой уж и закалённый, каким притворяешься. Пора идти. Поговорим обо всём перед сном.

Когда они добрались до дома, сэр Эдвард уже находился там — как обычно, вежливый и улыбающийся. Последовавшее за этим обсуждение стало типичным для их семейных бесед – полным шума и ярости (в основном со стороны отца), но в итоге на удивление продуктивным. Двух дней непрерывных осмотров достопримечательностей и развлечений должно было хватить, и даже если Лие это не понравится (а он был почти уверен, что не понравится), ей придётся смириться.

Рамзес знал, почему его отец был готов потратить столько времени. Он пожертвовал двумя днями, чтобы ему никто не мешал, когда он примется преследовать убийц. Смерть девушки стала последней каплей для Эмерсона. Рамзес уже видел это выражение на лице отца и знал, что оно предвещает.

Когда собравшиеся пришли к общему мнению, матушка велела всем идти спать. Рамзес, положив папирус в футляр, вышел из комнаты последним — так он полагал, пока не увидел отца, стоявшего в дверях.

– Да, сэр? – обратился он к нему, задаваясь вопросом, станет ли когда-нибудь достаточно взрослым, чтобы отказаться от этой формы обращения.

– Я подумал, что тебе может понадобиться какая-то помощь, – сказал отец. – Как твоя рука?

– Всё в порядке, сэр. Я мог бы снять клятую повязку в любой момент, если бы Нефрет позволила.

– Она хорошо заботится о вас, мальчики. А вы – о ней.

– Мы стараемся. Это чертовски сложно. Ты же знаешь, какая она.

– У меня многолетний опыт общения с решительными женщинами, – слегка улыбнулся отец. – Но мы бы… э-э… не настолько сильно о них заботились, если бы они не были именно такими, согласен?

«Любовь» – вот что он имеет в виду. Почему бы не выразиться прямо?» – задумался Рамзес. Вероятно, откровенность предназначена для жены.

– Конечно, – кивнул он.

– Э-э… сегодня вам удалось уберечь её от крайне невыносимой сцены. Это было… э-э… невыносимо и для тебя. И для Давида. Вы просто молодцы.

– Благодарю вас, сэр.

– Спокойной ночи, мой мальчик.

– Спокойной ночи, сэр.

Давид отказался ждать у грязной каморки, где лежало тело девушки. Он стоял рядом с Рамзесом, когда откинули истёртую простыню, и ждал, сглатывая подступавшую к горлу жёлчь, пока Рамзес не решился уйти.

Но когда Рамзес позже подошёл к двери Нефрет, он услышал голос Давида, приглушённый и напряжённый, и ушёл, не постучав. В ту же ночь он снова убил Давида, глубоко вонзив пальцы в горло друга и разбив его голову о каменный пол. Он проснулся со сдавленным криком и пролежал без сна до рассвета, закрыв лицо руками — руками убийцы.

Завтрак не принёс мне удовольствия, несмотря на все мои попытки разрядить обстановку. Уолтер постоянно бросал на дочь извиняющиеся взгляды, Рамзес выглядел как призрак, а Давид – как человек, на совести которого лежит некая тайна, хотя я и представить себе не могла, какая именно: ведь бедняга был одним из самых безобидных людей, которых я когда-либо знала. Время от времени красивое лицо Эмерсона искажала ярость, и я понимала, что он представляет себе бесконечные вереницы неуклюжих друзей мистера Дэвиса, втискивающихся в погребальную камеру новой гробницы. Что ж, наш план хотя бы позволит Эмерсону держаться подальше от Долины, что было только на руку.

Родители сообщили Лие об принятом решении наедине. По словам Эвелины, которая выглядела измученной и несчастной, девушка восприняла это спокойнее, чем они ожидали. Однако у меня сохранялись дурные предчувствия. Лия ничуть не походила на дядю, но в то утро в выражении её подбородка появилось что-то странно знакомое.

Однако сэр Эдвард старался быть обаятельным, и благодаря его и моим усилиям атмосфера постепенно налаживалась. Мы провели весь день вдали от дома, начав с храмов Рамессеума[193] и Мединет-Абу и вернувшись в Гурнах, куда нас пригласили на обед к Абдулле и его семье.

Я не буду утомлять читателя описаниями достопримечательностей Луксора. Их можно найти не только в моих предыдущих дневниках, но и в «Бедекере». Сказать, что мы ими пресытились — не совсем верно, ведь ни один памятник Египта мне никогда не