Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

Уолтер схватил старика за руку и крепко сжал её. Он не произнёс ни слова. Не думаю, что он вообще мог вымолвить хоть звук.

Абдулла обратился к Эвелине и Лие с официальной прощальной речью. Затем настала очередь Дауда. Вместо того, чтобы пожать протянутую Лией руку, он положил ей на ладонь предмет – плоский золотой футляр размером в два квадратных дюйма, покрытый витиеватой куфической вязью[201]. Это был амулет со стихами из Корана – очень старый и очень ценный.

– Это сильный хегаб, маленькая ситт. Он защитит тебя, пока ты не вернёшься.

Я не могла винить её за то, что она сломалась. Слёзы стояли и в моих глазах. И ручьём текли по лицу девушки, когда она бросилась в объятия Дауда.

– Нам пора искать свои места, дорогая, – сказал Уолтер, мягко отстраняя её.

Мне не нравится вспоминать это расставание. Хуже всего было в конце, когда, обняв всех нас, Лия повернулась к Давиду и протянула ему маленькую дрожавшую ручку. Она дала обещание и собиралась сдержать его, даже если это её убьёт, и я уверена, что в тот момент она чувствовала, что так и будет.

– Ради Бога, поцелуй его, – вдруг сказал Рамзес. – Они не могут тебе в этом отказать.

Мы стояли на платформе и махали руками, пока поезд не тронулся, а облако дыма из трубы не рассеялось с вечерним ветерком. Дауд и Абдулла отошли на приличное расстояние, но я полагала, что они вернутся с нами на Западный берег; было бы невежливо не предложить им места в нашей лодке. Я обнаружила, что мне не хочется встречаться с Абдуллой, хотя (успокаивала я себя) для этого не имелось причин. Его умопомрачающее достоинство и прирождённые хорошие манеры не позволили бы ему упрекнуть меня даже взглядом.

И с детьми мне тоже не хотелось находиться рядом. Нефрет весь день бросала на меня враждебные взгляды, а Рамзес… Кто бы мог ожидать такой романтический жест именно от Рамзеса? Он практически толкнул их друг к другу в объятия, и никто, даже Уолтер, не осмелился это запретить.

Мы спустились с платформы, и, как я и ожидала, Эмерсон пригласил Дауда и Абдуллу вернуться с нами. Сэр Эдвард, предложивший мне руку, объявил, что останется в Луксоре, поскольку у него назначен ужин.

– Раз здесь Абдулла и Дауд, в моём присутствии нет необходимости, – добавил он.

– Вы очень добросовестны и любезны, сэр Эдвард, – ответила я. – Могу лишь предположить, что вами движет чувство британского благородства, ведь вы нам ничем не обязаны.

– Удовольствие от знакомства с вами и честь высказывать вам своё высокое уважение – более чем достаточная награда за те скромные услуги, которые я смог предложить.

Это прозвучало ненатурально, словно абзац из романа или какая-то из самых напыщенных речей Рамзеса. Сэр Эдвард это понимал; с кривой усмешкой и более естественным тоном он добавил:

– До сих пор я не был вам особенно полезен, миссис Эмерсон. Это озадачивает и одновременно разочаровывает. Есть ли у профессора какие-нибудь мысли на завтра?

– Если я правильно поняла профессора, завтра он вернётся в Долину. Он потерял два дня работы и умирает от желания узнать, чем занимается мистер Дэвис.

Сэр Эдвард рассмеялся.

– Конечно. Я получу отчёт сегодня вечером, миссис Эмерсон. Мой сотрапезник за ужином – мистер Пол, фотограф из Каира. Полагаю, он весь день работал в гробнице.

– В самом деле? Да, кажется, кто-то упоминал, что он должен был приехать сегодня. Вы с ним знакомы?

– Нас объединяют как общие знакомые, так и, конечно же, общий интерес к археологической фотографии.

Когда мы добрались до набережной, сэр Эдвард пожелал нам спокойной ночи и направился по дороге к «Зимнему дворцу», чьи освещённые окна сияли в сумерках, словно окна королевской резиденции, в честь которой гостиница и получила своё название[202]. Он шёл, насвистывая, и по его широкому шагу было видно, что он с нетерпением ждёт вечера. У единомышленников всегда найдётся о чём поговорить.

У меня возникло такое чувство, будто я потеряла своего единственного сторонника – или, по крайней мере, единственную нейтральную сторону. Мне нужно было убедиться, что я действовала из лучших побуждений, как и всегда, и что мне не в чем себя упрекнуть. Я подумывала предложить поужинать в Луксоре, но сцена на вокзале убедила меня, что никто из остальных не найдёт повод для празднования.

Только с добрыми друзьями можно спокойно молчать. Мне никогда не было неловко с Абдуллой, но в тот вечер я поймала себя на мысли, что пытаюсь придумать темы для разговора. Абдулла тоже казался озабоченным. Взошла луна, посылая серебристую рябь по воде, и мы приближались к западному берегу, когда он заговорил:

– Я ищу жену для Давида.

– Что? – воскликнула я. – Он ещё очень молод, Абдулла.

– В его возрасте у меня было две жены и четверо детей. У Мустафы Карима есть дочь, молодая, здоровая, во всех отношениях подходящая. – С глубочайшей печалью Абдулла добавил: – Она научилась читать и писать.

Я не осмелилась рассмеяться. Честно говоря, его слова меня очень тронули. Абдулла считал женское образование самым пагубным из всех современных достижений. Он совершал большую уступку, требуя грамотности для невесты своего внука.

– Ты упоминал об этом Давиду? – спросила я.

– Упоминал? Нет, Ситт. Раньше я бы не «упоминал», а сообщил бы ему, что обо всём договорился. Теперь, полагаю, он захочет сначала с ней познакомиться.

Абдулла вздохнул. Я сочувственно похлопала его по плечу. Бедный Абдулла! Он ожидал возражений от Давида, но я опасалась, что он недооценил сложность сложившегося положения.

Я не сомневалась, что Абдулла знал о Давиде и Лие. Странно; мне и в голову не приходило, что он будет против этих отношений. Меня охватило нелепое чувство раздражения.

Селим ждал нас с лошадьми, и после смены караула – а это была именно она – Абдулла и Дауд пешком отправились в Гурнах. Селим не сел с нами за стол, заявив, что уже поел. Он отправился на кухню поговорить с Фатимой.

– Он собирается остаться здесь сегодня на ночь, – уведомил нас Рамзес. – Я заверял его, что в этом нет необходимости, но он настоял.

– Они хорошие друзья и достойные люди, –