Огненная куртка - Исаак Иосифович Трайнин

сдвинул половинки лиц Харина и нынешнего Шорина. Все контуры лица полностью совпали. Лицо стало симметричным, законченным. И пусть левая часть лица была значительно моложе, чем правая, все равно это был один и тот же человек — Василий Васильевич Харин.

— Понятно, — прошептал газозамерщик и попросил воды. — Только, если можно, похолодней, — испарина выступила на его лбу.

Подполковник дал ему попить. Потом спокойно продолжал:

— Проследим за второй рамкой.

Он решительно сдвинул настоящего молодого Шорина с «дедом». Какой урод смотрел на них из рамки! Лицо перекошенное, одно ухо выше другого, глаза разбежались в разные стороны, подбородок раздвоился.

— Теперь вам понятен смысл нашего эксперимента? — холодно спросил Кремнев.

— Понятен. — Пот крупными, каплями покрыл все лицо Шорина. — Дайте, пожалуйста, еще воды, — в изнеможении попросил он.

Подполковник протянул ему графин чистой ключевой воды:

— Пейте сколько угодно.

Не допив последнего глотка, точно боясь, что Кремнев не дождется его и уйдет, Шорин, осунувшийся, обессиленный, с трудам выдавил из себя несколько слов:

— Вы правы, гражданин подполковник, Василий Васильевич Харин — это я.

Кремнев пристально посмотрел на него, молча прошел за свой стол и снова взялся за протокол допроса…

Собственноручные показания Василия Васильевича Харина, он же — Сосипатр Спиридонович Шорин

Я, Василий Васильевич Харин, я же Сосипатр Спиридонович Шорин, родился 12 мая 1909 года, в станице Кривой, на Кубани.

Отец мой, тоже Василий Васильевич Харин, был казаком, дослужился до чина есаула, служил в царской армии, потом в белой армии Шкуро. Воевал лихо, гремел по округе. Потом переметнулся к Кочубею (был такой красный казак). Почему к нему перешел — не знаю.

Детей воспитывал крепко — к новой власти не приучал, все рассказывал о вольной казацкой жизни, о славе кубанских казаков, о Шкуро, о Деникине. Никого другого не признавал.

Я учился у себя в Кривой. В 1926 году уехал к дяде в Ростов-на-Дону. Учился на электромеханика. Отец занимался сельским хозяйством у себя в станице. В каникулы — летом и зимой — я приезжал к родным. С каждым годом отец становился суровей, обижался на власть. Все спрашивал: не записался ли я в комсомол. Узнав, что нет, успокаивался.

Весной 1930 года к нам, в Ростов, приехала моя сестра. Перепуганная, шепотом она рассказала, что отца арестовали. Он организовал банду, нападал на станичный актив, убил председателя колхоза.

Происшедшее не удивило, но озадачило меня. Мне подумалось, что участь отца ожидает и сына, и я решил бежать, скрыться где-нибудь на Севере, в тайге, на лесоразработках.

Я бросил учебу и уехал в Карелию.

В марте 1935 года я встретил там Шорина Сосипатра Спиридоновича. Сдружился с ним. Самым интересным было то, что мы были одногодки, очень походили друг на друга. Многие нас считали братьями-близнецами.

Он родился на Волге. Отец его погиб в гражданскую войну; мать умерла от голода в 1922 году. У него не было родственников. Он много бродяжничал. Родители его были бедняками. Я тогда же уловил всю ценность биографии Сосипатра. Фотокарточки, которые были на его паспорте и военном билете, являлись как бы моими фотографиями.

Я стал уговаривать его уехать вместе со мной из Карелии. Усиленно распространял слухи о том, что мы едем на Кавказ.

В это время я узнал, что вербуют граждан на север, на остров Берген, где Советский Союз арендовал угольные шахты. Особенно туда приглашали электриков. Это была моя специальность.

Так как остров Берген принадлежал иностранному государству, я понимал, что туда всякого не возьмут, что туда вербуют людей с чистой биографией. У меня ее не было. Она была у Шорина.

Мне во что бы то ни стало нужно было попасть на Берген. Оттуда я мог бы перебраться за границу.

Я уговорил Шорина рассчитаться с работы и уехать вместе со мной в Крым или на Кавказ, к фруктам, к морю.

17 июля 1935 года мы вдвоем направились в путь. До ближайшей железнодорожной станции нужно было идти восемьдесят километров глухой тайгой, по безлюдным тропам, болотам…

Глава восьмая

Август 1941 года.

Немецкие подводные лодки в третий раз атаковали остров Берген. Положение граждан, работавших на угольных шахтах, становилось опасным, и находившиеся неподалеку корабли союзной эскадры согласились снять их оттуда, чтобы доставить на материк.

Огромные и тяжелые волны с грохотом ударялись в скалистый берег и, разбиваясь в мелкие брызги, пенясь, с шумом откатывались назад.

Военные корабли стояли у пирса, подставив волнам свои борта. Яростный ветер рвал яркие вымпелы.

Моряки и уезжающие торопились закончить погрузку немногочисленного имущества.

Эвакуацией обслуживающего персонала открытого угольного разреза руководил электрик Сосипатр Спиридонович Шорин. Молодой, рослый и энергичный, он появлялся всюду, зычным голосом отдавал распоряжения:

— Разумов! Гражданин Разумов, не создавайте паники! Спокойнее, спокойнее!

— Окулов, как вам не стыдно! Почему не пропускаете вперед детей?

— Взрослые и дети — не торопитесь и не волнуйтесь! Все будет в порядке.

Лейтенант Дикстон внимательно следил за Шориным.

— Вы — как хороший судья в футбол, не взирая на темпы, требуете дисциплины, — сказал кто-то рядом с Шориным на чистейшем русском языке. Он оглянулся — около него стоял морской офицер. Он улыбался, обнажив большие белые зубы. Копна рыжих волос выбивалась у него из-под фуражки.

— Мы должны быть знакомы. Адъютант адмирала лейтенант Джон Дикстон.

Шорину понравился этот молодой, сверкающий позументами франтоватый офицер. «Откуда он так хорошо знает русский язык?» — подумал Шорин и тут же забыл о вопросе, возникшем в его сознании. Точно так оно и должно было быть, отрекомендовался:

— Шорин. Электрик.

Теперь, часто встречаясь на берегу и на кораблях, они улыбались друг другу, перебрасывались словами.

К вечеру погрузка закончилась. Сделав перекличку пассажиров и проверив груз, Дикстон и Шорин доложили директору шахты и командиру эскадры, что все готово к отплытию.

Выбрасывая из-под винтов пушистую пену, корабли кильватерной колонной вышли из бухты в открытое море.

Шорин устроился на крейсере «Ремси». Лейтенант Джон Дикстон находился тоже здесь. У него была просторная каюта с двумя иллюминаторами.

Как-то, встретившись с Шориным на палубе, офицер пригласил его к себе на чашку кофе.

— Поговорим по-русски. Я очень люблю этот великолепный язык, — искренно признался он.

С этого момента Шорин целые часы просиживал вместе с ним. Они говорили о странах, в которых жили, рассказывали о себе.

Однажды Джон Дикстон предложил Шорину вместе поужинать и поболтать. Сосипатр охотно и радостно принял приглашение.

Пили виски, горькое и неприятное. Шорин, не стесняясь, поморщился и сказал:

— Страна у вас хорошая, а виски —