Кто написал твою смерть - Алекс Павези

– Нет.

– Но почему нет?

– У меня день рождения, Фиби. Какой день рождения начинается с похода на кладбище?

– Твой день рождения завтра, Анатоль. Ты что, вообще ни разу туда не ходил?

– Нет. Не ходил. Это вгоняет меня в депрессию.

– Извини. Я не думала… – Фиби уставилась на ближайшую розу. Она была как мраморная. – Может, если мы пойдем вместе, будет не так плохо?

– Не понимаю, что это изменит. Я хочу двигаться дальше, Фиби. Он умер пять недель назад.

В одном из рукавов Фиби была маленькая дырочка. Она поковыряла ее пальцем и испугалась за шерсть.

– Ладно. Но я все равно расстроена, что не положу их на могилу. Я их столько сюда везла. Я как будто отвернулась от него.

Анатоль включил задний ход.

– Его здесь нет, Фиби. Он даже об этом не узнает.

– Неважно. Ты мне должен за то, что опоздал.

– А ты просто так не отстанешь, да? – Анатоль оглянулся через плечо и нажал на педаль. Низенький кабриолет начал сдавать назад. – Ладно, отвезу тебя. Но останусь в машине.

Штатный художник

Майя первая приехала домой к Анатолю, в самом начале одиннадцатого, утром в субботу. Ее блестящий серебристый хетчбэк «Ниссан-Микра» вполз по гравийной дорожке и долго шарахался взад-вперед, пока она решала, где припарковаться. В итоге встала под нависающим участком живой изгороди – шел проливной дождь.

Дом выглядел огромным на фоне серого неба: бывший дом приходского священника георгианской эпохи, выстроенный из красного кирпича, в три этажа высотой и достаточно широкий, чтобы спереди помещался ряд из пяти окон в белых рамах, ниже – еще четыре окна более поздней эпохи, а на верхнем этаже – еще два эркерных окна. Шиферная крыша врезалась в небо, а потоки воды стекали из водосточных желобов и, словно оголенные провода, белели в окнах. Вся подъездная дорожка была в лужах грязи.

Майя выбралась из машины и натянула оранжевую вязаную шапку. На ней было бежевое полупальто поверх свободного серого платья и пара уггов. Она хмуро посмотрела на нависающие облака, вытянула руку и поймала капельки дождя в ладонь. Ее движения были неторопливыми, даже когда она мокла; единственной ее реакцией на непогоду была недовольная складка, пролегшая над бровью. Майя обошла машину и достала винтажный белый чемодан с кожаными ремнями на заклепках. Отнесла его к дому, поставила перед дверями и в процессе заметила ярко-желтую записку, застрявшую в медном почтовом ящике. Этот флюоресцентный фрагмент выглядел как современная деталь, по ошибке оставленная декораторами на площадке исторического фильма и разоблачающая подделку. Майя достала листочек из щели и уселась на чемодан.

«Уехал забирать Фиби, – прочла она. – Скоро вернусь. Анатоль. P. S. Дверь не заперта».

Майя надеялась на более пылкое послание, но теперь она по крайней мере поняла, почему на дорожке не стояло машин и почему дом выглядел как мертвый – или как минимум с похмелья.

– Ау? – позвала она.

Ответа не последовало.

Майя открыла переднюю дверь и втащила чемодан в коридор. Свернула направо и прошла на кухню. Это было длинное помещение с окнами по обе стороны и углублением для духовки в центре. Часть столешницы рядом с дверью выдавалась вперед, образуя что-то типа шведского стола или барной стойки. Майя подошла к ней, уперлась локтями и заглянула вглубь комнаты.

– Кто-нибудь дома? – тихо проговорила она, уже зная ответ.

Майя росла пятым и младшим ребенком в семье, так что для нее пустой дом был поводом для праздника. Она по-прежнему держала в руках желтую бумажку. Майя скатала ее в шарик и повернулась к высокому холодильнику с морозилкой, который стоял справа, в нескольких шагах от нее. Там оказалась пара приятных блюд, но ее ничего особо не соблазнило. Она запустила ноготь в сливочное масло и облизала его. Потом уложила шарик из кислотно-желтой бумаги среди картофелин в нижнем ящике, мгновенно создав произведение искусства. Но записка казалась какой-то потерянной в загруженном холодильнике, так что она снова взяла ее в кулак и ушла с кухни.

В доме Анатоля на втором этаже было пять гостевых спален. Майя вывалила содержимое своего чемодана на кровать в комнате, где обычно спала и которую, следовательно, считала своей. По чистому совпадению эта спальня была самой большой из всех и единственной со своей ванной. Среди одежды Майя отыскала компактный фотоаппарат. Он был серебристо-черный, с дюймовой линзой. Майя водрузила его на одну из подушек.

Над кроватью висела картина с отсечением головы Иоанна Крестителя; Майя повесила пальто на край рамы; потом вытащила пачку сигарет из одного кармана. У окна стоял маленький круглый столик, а под ним – два мягких стула. Майя выудила из горы пожитков черную туфлю на ремешке и поставила на стол. Желтый листок бумаги по-прежнему был у нее. Она развернула его, расправила большим пальцем, насколько могла, и слегка придавила к заднику туфли, соорудив неглубокую импровизированную пепельницу.

Курить в доме было строго запрещено – по крайней мере, раньше, когда Гус был жив, – но окна Майи выходили на подъездную дорожку, так что она бы увидела, если бы кто-то подъехал. Но пока снаружи не было никаких признаков движения. Стряхивая пепел с сигареты, Майя еще раз взглянула на записку. Анатоль писал, что поехал забирать Фиби со станции. Но Майя не встретила их по дороге сюда. Его винтажный кабриолет было сложно не заметить: обычно за ним всегда тянулось облако черного дыма. Так что либо он отправился за ней, когда Майя еще была далеко, а поезд Фиби опоздал, либо они поехали еще по каким-то делам после того, как он ее забрал, но Анатоль забыл упомянуть об этом в записке. В любом случае он мог вернуться еще нескоро.

Майя в нерешительности побарабанила пальцами по столу. Рассеянно пожевала конец сигареты. А потом взяла камеру с подушки и вышла из комнаты.

Спальня и ванная Гуса находились в мансарде. У Анатоля была аналогичная пара комнат в противоположной стороне этажа; в две эти половины вели разные лестницы, а также их разделяла пара резервуаров с водой.

Майя стояла в дверях и осматривала комнату Гуса. В прошедшие пять недель из нее вынесли практически все вещи. Большую часть мебели тоже убрали. Осталась лишь огромная двуспальная кровать с кованым каркасом под белым матрасом, ожидающим, когда его снимут. Пятнадцатидюймовая статуэтка Бибендума, маскота Мишлена, придерживала дверь. Она датировалась началом двадцатого века, но была в хорошем состоянии. Майя присела, вытащила сигарету изо рта и сфотографировала складчатую фигурку. Из-за вспышки его кожа приобрела текстуру меренги. Майя отодвинула