Тетрадь князя Путятина - Елена Дорош

обещанию, потому что верила ему с самой первой минуты. Через четыре дня бесконечного счастья Кама уехал в Москву, чтобы – как он говорил – восстановить связи. Они оба понимали, что сделать это будет нелегко. О том, какое задание Егер выполнял за границей, знали только два человека – Красин и Дзержинский. В разной степени. Однако Железный Феликс умер летом двадцать шестого, когда она приехала в Париж в поисках Маши. В том же году, в ноябре, в Лондоне скончался «красный дипломат» Леонид Красин. Больше о работе Егера не знал никто. Возвращаться в Россию было опасно, но он вернулся. Анна не сомневалась: причина в них с Машей.

Понимая, что не может появиться под своим именем, Кама приехал по документам Джона Уэйна, британского бизнесмена. Три дня и три ночи Анна уговаривала его вернуться назад, но Кама решил иначе. Тогда Анне казалось, что он, давно живший за границей, не осознавал степень опасности. Жизнь в России менялась стремительно, и в двадцать шестом году уже ничто не напоминало о временах НЭПа. Егер исчез в двадцать первом и хранил в памяти совершенно другую картинку.

Только через несколько лет она поняла, что Кама все понимал, но хотел остаться с ней и для этого был готов на все.

Больше они не встретились. Он исчез так же внезапно, как появился, оставив ей на память свой взгляд, когда обернулся, уходя.

Кама не давал клятв верности, но пять лет спустя она все еще считает себя его женщиной. Женой. Матерью его ребенка.

Странная у них семья. Но пока она верит, что он вернется, другой ей не надо.

Она думала об этом, просматривая сводки происшествий по городу Ленинграду, и чуть не пропустила сообщение о пропаже Леонида Андреевича Хряськова, тысяча восемьсот девяносто шестого года рождения, проживающего на Крюковом канале в доме над бывшей лавкой Литовского рынка. Неплохое место, и как раз недалеко от Путятиных, квартировавших в бывшем доходном доме Фитингофа.

Анна придвинулась ближе к столу и заткнула уши. Так она обычно делала в детстве, чтобы не пускать в голову посторонние мысли.

Из заявления жены Хряськова, Аглаи Ивановны, следовало, что утром в понедельник муж, как обычно, пошел на работу, а вечером не вернулся. Заявление приняли на следующий день. Наверное, очень настойчивая женщина эта Аглая Ивановна. Обычно три дня приходится ждать.

Пожар у Путятиных случился как раз с понедельника на вторник. Совпадение?

Если да, то и не такое в жизни бывает.

Если нет, то возникает несколько вопросов.

Теоретически Хряськов с Путятиным могли быть знакомы. Живут рядом. Но Хрясков, как указано в заявлении, работает на Крюковских складах рядом с домом и с Путиловским заводом никак не связан. Каким образом и где они могли познакомиться?

И это первый вопрос.

Второй звучит почти как фантастика. Могло ли такое случиться, чтобы у этих двух мужчин было одинаковое заболевание с совершенно одинаковыми симптомами? Один случай на миллион. Или на два миллиона.

Впрочем, проверить это легко. Надо просто поговорить с гражданкой Хряськовой. К ней имеется и третий вопрос: носил ли ее муж кольцо и на каком пальце?

Анна сдала амбарную книгу с записями происшествий дежурному и пошла к выходу, гадая, застанет ли дома гражданку Хряськову.

– Чебнева, ты куда? – окликнул ее Локтев, выходя из кабинета.

– По делу о пожаре, товарищ старший оперуполномоченный.

– Далеко?

– На Коломенский, товарищ старший оперуполномоченный.

– Чего ты заладила – уполномоченный да уполномоченный, – недовольно пробурчал Локтев. – У меня имя есть.

– На службе к начальству принято обращаться по званию.

Локтев поджал губы. Вот заноза эта Чебнева! Не ухватишь!

– Машину возьми.

– Да тут недалеко. Я на трамвае. Быстро.

– Возьми, сказал! И не спорь с начальством, коли такая принципиальная!

– Есть не спорить с начальством.

– То-то. После доложишь.

– Есть, товарищ старший оперуполномоченный! – выпалила Анна и с облегчением вздохнула.

Не хватало ей только похотливого начальника!

На Крюков она доехала с комфортом и велела дяде Пане сразу ехать обратно.

– Не барыня, ногами дойду.

Дядя Паня радостно укатил прочь. Анна поднялась на третий этаж замызганного дома и постучала в обитую старым одеялом дверь.

Открыла ей заплаканная женщина, и Анна догадалась, что это жена пропавшего.

– Гражданка Хряськова? Уголовный розыск.

– Нашелся? Вы нашли его?

– Аглая Ивановна, позвольте войти?

Женщина посторонилась, пропуская, и Анне в нос ударил резкий запах валерьянки.

«А ведь Хряськова здесь любили», – подумала она, проходя в комнату.

– Так что? Почему вы молчите? Вы нашли Леню?

– Пока нет, поэтому мне нужно кое-что у вас уточнить.

– Господи боже мой! Неужели с ним что-то случилось?

– Успокойтесь, Аглая Ивановна. Скажите, были ли у вашего мужа особые приметы?

Хряськова, собиравшаяся сесть, выпрямилась и взглянула с ужасом.

– Приметы? Зачем? Он что, умер?

– Нет, я просто уточняю. Так что вы можете сказать?

– Никаких особых примет. Леня… он… обычный. Добрый и заботливый очень, но вам это не нужно.

– Возможно, он имел какие-то особенности не на лице, а на теле? Ну, там, родимое пятно, отсутствие пальцев на руках или ногах.

– У него был небольшой дефект: шесть пальцев на обеих ногах. Он все жаловался, что обувь тяжело подобрать из-за этого. Все время натирал ступни.

Анна затаила дыхание.

– Были ли у него с собой какие-то предметы, вещи?

– Вы деньги имеете в виду?

– Нет. Но, например, обручальное кольцо у него было?

– Да. Было.

– А на каком пальце он его носил? – уже понимая, что ее догадка верна, уточнила Анна.

– Да в последнее время на мизинце. Леня все никак не мог собраться и пойти его раскатать. У него руки и ноги стали опухать года три назад. Врачи говорили – от давления. Сколько раз я ему…

Хряськова не договорила и вдруг заплакала, закрыв руками лицо.

– Я поняла. Все поняла. Вы нашли Леню, и он… он неживой уже…

Анна молчала, не считая возможным сообщать женщине о смерти мужа, пока не будет уверена полностью.

– Почему вы молчите? Скажите правду! Что вам стоит! Он же вам никто!!!

Анна считала себя защищенной от ненужных эмоций. Не вообще, а исключительно на работе. Если причитать над каждым покойником, не заметишь, как окажешься в дурдоме. Она осознавала это еще девочкой, когда впервые всерьез подумала о том, что хочет стать сыщиком. С тех пор ей не раз приходилось подавлять в себе излишние всплески жалости, сочувствия, а также злости, ненависти и желания расправиться с очередной сволочью, всадив ей из нагана промеж глаз. Так сказать, запирать на замок все, что мешало мыслить и действовать, как