Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

и доверчивость его натуры заменились горечью и подозрительностью. Он не позволял при себе упоминать о Джекилине, не хотел слышать никаких намеков на то время, когда она была предметом его попечений, светом и радостью его дома. Мужчины не таковы, как женщины, дитя мое, сильное потрясение изменяет всю их натуру. Может быть, этому причиной были известия, пришедшие к нам из Бостона. Они были ужасны: вероломство Джекилины убило ее жениха. Роберт Голт, образованный, благородный, великодушный человек, был найден мертвым на полу в своей комнате через несколько дней после рассказанных мной известий, с женским перстнем в руке и с полу сгоревшим письмом в камине. У него оторвался тромб, и он скончался скоропостижно.

Эта внезапная и скоропостижная кончина человека энергичного была, может быть, причиной, почему в Гротвеле никогда не узнали подробно историю Джекилины. В то время Бостон был от нас очень далеко, и история смерти ее жениха не была известна, а о побеге ее знали. Поэтому думали, что она убежала с женихом, и ни я, ни полковник не имели мужества эти слухи опровергать.

Дитя мое, лицо у вас бело как снег, щеки румяны, вы не знаете горестей и грехов. Для вас небо голубое, леса зелены, воздух душист, лица людей не обнаруживают того, что замкнуто в их душе. Но у вас воображение развито не по летам, может быть, вы поймете, какие недели, месяцы и годы проводила я, не зная участи той, которая оставила нас. Сначала мы надеялись, да, надеялся и он. Я это видела по его глазам, когда раздавался звонок, что какое-нибудь доказательство ее существования облегчит наши опасения, если не стыд воспоминаний. Но мы ждали напрасно, время и страдания провели морщины на лбу полковника, а мое ежедневное ожидание вместо надежды приносило отчаяние.

Время также лишило полковника большей части его состояния, так что продолжать жить в этом большом доме мы могли только со строжайшей экономией. Полковник, не встававший с постели после нового апоплексического удара, получал помощь от одного господина, который говорил, что считал себя обязанным ему. Но все это вас не интересует.

Дни проходили, мрачная решимость яснее обозначалась на бледном лице полковника. Я не знала, в чем эта решимость состояла, но опасалась, и когда в один декабрьский день пришел стряпчий Фепс, я подождала, когда он уходил, бросилась к нему и спросила:

— Что он вам сказал? Я нянчила его дочь, скажите мне, что он вам поручил?

Мистер Фепс человек добрый, он видел глубину моего горя и ответил:

— Полковник взял с меня обещание заколотить лицевую дверь его дома, как только вынесут его тело из этой двери.

Заколотить лицевую дверь! Гнев его остался неумолим. Проклятие, раздавшееся в ушах моих десять лет, должно было пережить его! Со стоном ужаса закрыла я глаза руками и убежала. Взгляд на лицо полковника показал мне, что конец близок, но тем сильнее было мое желание изменить это проклятие. Подойдя к кровати, я наклонилась и подождала, пока он взглянет на меня, и тогда спросила, не желает ли он чего-нибудь сказать. Он понял меня. Взглянув на портрет жены, висевший против его изголовья, он принял строгий вид и покачал головой. Я указала на портрет.

— Что вы скажете ей, когда встретитесь с ней там? — спросила я его с отчаянием. — Она спросит: «Где мое дитя?» А вы что ответите?

Пальцы, лежавшие на одеяле, судорожно зашевелились, он бросил на меня взгляд, который ужасно было видеть, о котором страшно вспомнить. Я продолжала твердо:

— Она ушла из этого дома с вашим проклятием, скажите мне, что, если она вернется, она встретит ваше прощение. — Я ждала каждый день, — прошептала я, — и буду ждать каждый день, пока не умру. Неужели любовь постороннего человека может быть больше отцовской?

На этот раз губы его зашевелились, но не произнесли ничего.

— Я в этом поклялась, — продолжала я, — когда вы лежали без чувств, я сказала ей, что буду ждать ее, и сдержала слово. Что же сделаете вы для этой несчастной, которая вам родная дочь?

С невыразимой тоской ждала я его ответа, я видела, что губы его шевелятся.

— Что я сделаю для нее? — повторил он.

Как страшен голос умирающего! Я слушала, дрожа, но придвинулась близко, чтобы не проронить ни слова.

— Она не вернется, — проговорил он с усилием, — но…

Кто знает, что он сказал бы, если бы смерть повременила одно мгновение, но неумолимая тень пала и он не кончил фразы.

Дитя мое, страшную историю пришлось вам выслушать. Я не стала бы оскорблять ваш чистый слух таким рассказом, если бы не надеялась получить от вас помощь и сочувствие. Грех отвратителен, бездна его широка и глубока, она поглощает тех, кто решится стать на ее цветистые края. Но бездна не остановит любви, любовь следует за грешником и в мрачную бездну.

Десять лет прошло после похорон полковника, и, исполняя его последнее приказание, заколотили лицевую дверь его дома. Все это время я не переставала ждать в доме, который он завещал мне, но который я берегла для нее. В шесть часов нахожусь я на моем месте, иногда с надеждой, иногда с унынием, но все уповая, что Господь исполнит желание моего сердца. Но дряхлость овладевает мною, и каждое утро, вставая с постели, я опасаюсь, что мои недуги не допустят меня исполнить мое обещание. Дитя, если это случится, если, лежа в постели, я услышу, что она вернулась, и, не найдя никого, ушла… О! Эта мысль сводит меня с ума. Страдающая, умирающая с голода грешница, может быть, придет сюда. Она закоренела в грехе, она выпила чашу страсти и нашла в ней яд; все прекрасное, чистое, доброе было отнято от нее; она стоит одна, брошенная всеми, в огненном кругу. Что должно тронуть ее душу? Голос проповедника не имеет для нее очарования, советы добрых людей пустой звук. Ее может спасти только любовь; но где она найдет ее?

— Я знаю, что вы хотите сказать, — вдруг воскликнула Поола, вставая и глядя на мистрис Гемлин с решительным видом. — В те дни, когда вы будете больны или слабы, вам нужно, чтобы кто-нибудь отпер дверь и зажег лампу. Я буду это делать!

XXVIII. Солнце на горах

История, рассказанная мистрис Гемлин, произвела на Поолу большое впечатление. Помимо собственного интереса и обещания, данного ею, но и по воспоминаниям о ее жизни в Нью-Йорке. Это напомнило ей Сильвестера, говорившего ей об искушениях, встречающихся людям, а всякое воспоминание о Сильвестере