Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

– Папа велел мне вымыть трактор, а Джой – покормить хорьков.

Мама кивнула. Джой замутило.

Пока мама занималась кроликами – отрубала головы и лапы, сдирала шкуру, потрошила, Джой чистила и резала картошку, лук, морковь и отправляла их в кастрюлю, к жиру. В животе извивались и шипели угри.

– Все, иди, – распорядилась мама, добавляя к овощам кусочки кролика.

Джой не хотела смотреть в ведро, но это было неизбежно. Кожа, мех, две головы, кишки и прочие непонятные внутренности. Кусочки, кусочки. Окровавленные белые мордочки. Белые лики, кровавые лики… Кро-лики… Джой знала: они – вредители, поедают овощи и портят пастбища. Библия учит, что у кур, кроликов и угрей нет души, поэтому не важно, как они умирают и кто их ест.

При виде Джой хорьки засуетились, полезли друг на друга по проволочной стене клетки, гибкие, неистовые {короткие вспышки красного пламени}. Они чуяли запах мертвых кроликов, жаждали крови. «Просуну все сквозь проволоку», – решила Джой. Однако, заглянув в ведро, поняла – не выйдет. Если красные и розовые кусочки протолкать еще удастся, то шкуру и головы – нет. Придется заходить внутрь, во вторую камеру.

К горлу подступила тошнота. Хорьки, конечно, омерзительны, но дело не только в них. И не в кроличьих кишках, шкурках и головах. Дело в сырой грязной ферме. В гневе отца. В отчаянии брата. В зависти к другим людям. В бесконечных убийствах и смертях: угри, куры, пауки, змеи, кролики, нерожденные телята, тонущие коровы. Иисус, который парит над кухонным столом и шепчет отцу на ухо. Бог, который встает на сторону отца.

Значит, тошноту вызывает все? Джой крепко задумалась – что же тогда ее радует? Семейство Фелисити (в следующий раз она обязательно пригласит к ним Марка). Старшая школа, которая уже не за горами. Там она заведет новых Друзей и станет читать замечательные книги, вроде «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда».

Джой вновь заглянула в ведро. Никуда не денешься, надо идти. Она распахнула внешнюю калитку, ступила в первую камеру. Живот свело. Джой подавила рвотный позыв, сплюнула желчью. Удивилась, что та вовсе не черная и не липкая, как угри. Отдышалась немного, открыла вторую калитку и, зажмурившись, высыпала содержимое ведра на землю.

Хорьки стрелой пролетели мимо – мелькнули острые зубы, взъерошенный мех.

Джой в ужасе наблюдала, как мерзкие зверьки исчезают в кустах за клумбами между клеткой и бычьим выгоном. Она выронила ведро, кинулась следом, но через три шага замерла. Даже если получится заметить хорьков, она их ни за что не поймает…

Джой побежала к сараю, где Марк драил трактор. Увидев ее побелевшее лицо, брат воскликнул:

– Что?!

– Хорьки…

Она ткнула в сторону клетки. Марк закрыл рот рукой, затем убрал ее, посмотрел на сестру. Сказал спокойно:

– Ничего страшного. Все будет хорошо.

Однако его лицо тоже побелело.

И тут в сарай вошел отец.

Марк скрутил тряпку, которой мыл трактор.

– Папа. Хорьки…

– Что хорьки?

Джой уставилась на брата. Донесет на нее? Надо помешать! Хотя какая разница… Так или иначе отец узнает, и тогда конец. Девочка глубоко вдохнула, открыла рот, собираясь признаться. Холодный страх пополз от груди к голове.

Марк опередил ее.

– Я их выпустил. По ошибке. Случайно получилось.

– Что?.. – Голос отца звучал спокойно. Слишком спокойно.

– Я их…

– Нет-нет, он врет, – всхлипнула Джой. – Это я. Не Марк, а я.

Бескрайняя черная тишина накрыла вселенную.

Все трое понимали: час Джой пришел.

Глава 38

Джой и Джордж

6 февраля 1983 года

Я смотрю на таблетки в руке. Они потихоньку плавятся от жары, хотя еще только утро, и окрашивают мою ладонь в голубой цвет.

Все будет хорошо.

Встряхиваю таблетки; голубое пятно расползается шире. На лбу, руках, под рубашкой проступают капельки пота.

Момент настал. Сегодня. Правосудие и месть.

Стою у отцовской двери. Я неизменно оставляю ее открытой, чтобы слышать стоны отца, его просьбы о помощи. Именно так и скажу полиции. Если спросят. Даже если не спросят, обязательно вставлю: «Я постоянно держу дверь открытой, чтобы слышать его стоны и просьбы о помощи». «И плевать на них» добавлять, пожалуй, не стану.

Где, черт возьми, Рут? Она всегда здесь. Не потому, что заперта в своем кресле. О нет. Я знаю о ней правду.

От дверного проема видно разбросанную по полу одежду. И оранжевый холм на кровати – тело отца под одеялами. Оно не шевелится.

Поспешно ставлю на пол стакан, тот падает. Ярко-желтый напиток разливается по ковру, пятно потом не вывести. Пять шагов – и я у кровати. Простыня натянута до самого подбородка. Отец словно молится. Глаза закрыты, размышляет о Рае. Или об Аде. Неизменно с заглавной буквы.

Вытягиваю руку, касаюсь отцовского лба.

Он – другого слова не подберешь – смертельно холодный.

Все действительно кончилось. Больше никакой «Пассионы», никаких голубых пилюль, никаких угрей.

Сжимаю тающие таблетки в испачканной ладони. «Я несла ему лекарства, детектив».

Поднимаю пустой стакан, упавший минуту назад, тру ногой пролившуюся жидкость. «Я увидела, что отец не дышит, и уронила стакан с «Пассионой». Вот здесь. Это любимый напиток отца. То есть, был его любимый напиток».

Нет нужды лгать.

* * *

В кухне по-прежнему никого. Где же Рут?

На заднем крыльце, которое блэкхантское агентство недвижимости вскоре назовет «уютным входом», я толкаю дверь в спальню Марка. Комната пуста, кровать аккуратно заправлена. Открываю шкаф. Тоже пусто.

Жара на улице невыносимая; мне становится дурно. Одежда липнет к телу.

– Рут?! – Раскаленный воздух поглощает мой сиплый крик. – Прости, зря я сказала, что ты мне не нужна!

Жарко, страшно жарко; даже хочется вернуть сырость и ненастье детства, когда я мечтала: вот однажды бесконечная серая пелена дождя и тумана поднимется, и перед мной предстанет другой дом. В этом доме будет семья, которая наконец-то – ведь дождь перестал и туман развеялся – увидит меня, свою давно утраченную дочь, и заберет к себе. Мы переедем в Дарвин вместе с Марком, и я заживу счастливо, в окружении яблочно-зеленой любви и солнечного света.

Все детство я упорно искала тот дом с семьей, а видела лишь бескрайние грязные холмы, коров за заборами, мусорный бак да пруд с утонувшим скотом и ржавым хламом.

Теперь же холмы запеклись и пожелтели. Они усеяны узловатыми скелетами деревьев, которые тянут к раскаленному небу иссохшие ветви. Молят Бога об облегчении страданий.

Я испускаю долгий, давно сдерживаемый вопль. Соседи далеко, они не слышат криков даже в глухой ночи – уж я-то знаю.

Хотя порой мне было любопытно. Любопытно, не просыпаются ли ночью Барбара, Роберт или Колин (наши ближайшие из далеких соседей), не думают ли, склонив голову: «Что за звук?», прежде чем вновь погрузиться в сон? Или Боскомбы в своей бессонной муке – не считают ли они, что это кричит Венди?

По растрескавшейся цементной дорожке иду к куриному загону, отведя взгляд от колоды в куриной крови. Здесь, стоя в тишине пустого двора, я понимаю – Рут ушла насовсем. Я больше никогда ее не увижу.

Прячась от безжалостного солнца, стараясь держаться тени, бреду назад в дом. От жары руки отяжелели и распухли.

Распухли.

Как мертвые губы отца.

Теперь я прибавляю шагу и не останавливаюсь до самой