Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

странный, несоответствующий и несоразмерный по отношению к самому убийству, что кажется почти оскорблением. Мы уже видели, что Нильсен сажал тела убитых перед телевизором и заводил с ними до странности обычные беседы, а также аккуратно мыл их и высушивал полотенцем, чтобы сделать их чистыми и приятными. Очевидный и неприятный факт: Нильсен убивал ради компании, ради того, чтобы ему было с кем поговорить, было о ком заботиться. Нильсен объясняет свои чувства следующим образом:

Ни в одном из этих случаев я не чувствовал какой-либо ненависти по отношению к жертвам… Я помню, что выходил по вечерам из дома в поисках компании и дружбы, которая могла бы перерасти в долговременные сексуальные и социальные отношения. Во время этих поисков я не думал о смерти, об убийстве или о прошлых событиях. Я жил лишь настоящим и будущим. Одних я приглашал к себе в гости, другие приглашали себя сами. Секс всегда был второстепенен. Я хотел теплых, искренних отношений, хотел найти кого-нибудь, с кем мог бы поговорить. Кроме того, я хотел быть хорошим и гостеприимным хозяином. Из-за побочных эффектов алкоголя секс происходил (или не происходил) только наутро. Ночью я просто испытывал радость от того, что кто-то лежит рядом со мной в моей постели. Я никогда не планировал кого-то убить. Это какая-то странная и необъяснимая аномалия. После я всегда пребывал в растерянности и в шоке, меня всего трясло. Я впадал в отчаянье, скорбел и чувствовал себя опустошенным. Даже если я знал, что тело мертво, мне казалось, что личность внутри еще держится и слушает меня. Я тщетно искал отношений, которые были мне недоступны. Почему-то я чувствовал себя неполноценным человеком… Секс не был постоянным фактором при выборе жертвы (как я это сейчас понимаю). Единственным общим фактором для всех случаев без исключения была потребность справиться с одиночеством. Чтобы я мог с кем-то побыть и поговорить. Не все из них являлись бездомными бродягами. И не все бездомные молодые люди, заглядывавшие ко мне в квартиру, были убиты или атакованы. И даже не все являлись гомосексуалами или бисексуалами: в большинстве своем они просто посещали те же пабы и бары, что и я. Гораздо чаще они подходили ко мне сами, чем я – к ним… Иногда мне кажется, что, отнимая их жизнь, я совершал благое дело, поскольку так я мог наконец освободить от страданий.

Тут можно спросить, кому на самом деле он старался облегчить жизнь: жертвам или себе? В разуме убийцы эти понятия тесно переплетались. По его словам, в момент убийства весь смысл его существования сводился к совершению этого поступка. Еще более очевидным его запутанное самовосприятие становится в следующих строках: «Я никогда не чувствовал, что убиваю кого-то. Мне казалось, я просто предотвращаю что-то ужасное. Я ощущал компульсивный порыв сдавить человеку горло и освободить его (и себя заодно) от чего-то невыносимого». Нильсен сам подчеркнул эти слова, но другим может показаться, что слова «и себя заодно» можно было подчеркнуть более весомо. Беседы с психиатром давались ему тяжело, поскольку его заставляли подробно вспоминать каждое убийство. По его словам, ему и без того было трудно сохранять самоконтроль во время допроса в полиции:

Я не могу заставить себя вспоминать эти инциденты снова и снова. Эти уродливые образы кажутся мне совершенно чуждыми. Мне кажется, я не участвовал в них, только стоял в стороне и наблюдал – будто главный оператор, снимающий пьесу из двух актеров.

И это снова говорит нам о его отстраненности от происходящего и его расколотой личности. В этой «пьесе» он – убийца, жертва или режиссер? Роли изменчивы, не зафиксированы строго, не окончательны. Личность Нильсена периодически выпадает из фокуса и возвращается обратно.

В разуме убийцы путаются не только роли, но и, возможно, понятия. Еще на Шетландских островах годами ранее мы видели, что понятия Нильсена о любви и смерти странно переплетены между собой: слияние, подтвержденное его фантазиями с зеркалом, где нарциссическая любовь могла быть выражена только в том случае, если его отражение застывало в подобии смерти и, позже, бледнело и синело, чтобы больше походить на труп. Как еще можно истолковать его мысли по отношению к Стивену Синклеру в момент убийства («Я смутно хотел облегчить его ношу»), если не как его гротескно извращенное понимание любви? Желание облегчить чужие страдания, забота, с которой он относился к жертвам после смерти, желание лелеять и обладать, посмертное восхищение перед зеркалом («Никогда в жизни его так не ценили») – все указывает на почти немыслимую и неприятную вероятность, что акт убийства для него равнялся дьявольски искаженному акту любви.

Разумеется, это неприменимо в тех случаях, когда никакой любви к жертвам он не чувствовал, как в случае с истощенным незнакомцем, на которого Нильсен даже смотреть не желал после смерти, хотя путаница в ролях могла иметь место и тогда. Но по теме безнадежного слияния его понятий о смерти и любви существует любопытное стихотворение, написанное Нильсеном в ожидании суда, в котором слова «зло» и «любовь» меняются местами, и «убийство» в первой строфе становится «любовью» в последней:

Запуталось все: и правда ли я злой,

Родился ли я злым? Всегда ли был таким?

Коль зло – итог,

Откуда все сомнения?

Всегда убийство было преступлением.

Как оправдаться я могу, когда невинные

Лежат столь тяжким грузом на душе?

Я жил, как трус,

Все прячась за законом,

Вина моя бьет погребальным звоном.

Убить врага, конечно, дело чести,

И умереть, сражаясь, не позор.

Доверие ж разрушить —

В чем заслуга?

Неужто можно выжать жизнь из тела друга?

Приговорен тем фактом, что я злой,

От зла все время люди умирают.

И коль любовь – итог,

Откуда все сомнения?

Всегда любовь считалась преступлением.

Я опустил здесь еще три строфы, но они не меняют течение стихотворения (Нильсен отрицает путаницу. Он виновен в «убийстве» мужчин, но всю жизнь его обвиняли в «любви» к мужчинам. Его стихотворение подчеркивает этот контраст). Другое стихотворение, написанное им после прочтения «Баллады Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда, метрическому ритму которой он подражает, рассказывает о похожих идеях:

Настал ли тот момент, когда

Все спросят: «Почему»?

Я сплю. «Со мной ты