Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

Я очень слабо понимал, что именно я делаю. Никакой ответственности я тогда не ощущал. После убийств я чувствовал страх вперемешку с сожалением. Я смотрел на фото Мартина Даффи сегодня, и это потрясло меня до глубины души – на этом фото он как живой, а ведь он мертв, и это я его уничтожил. Я не могу перестать об этом думать. Я не тону в жалости к себе, меня просто удивляет, как это – все это, от начала и до конца – вообще могло произойти. Я должен чувствовать себя каким-нибудь двуликим монстром, но в зеркале я вижу только себя: все того же прежнего, ответственного, дружелюбного, отзывчивого, уважаемого Деса Нильсена. Я не чувствую себя психически больным. У меня нет головных болей и перепадов давления, я не слышу голосов, ничто в моих мыслях или действиях не указывает на безумие. Сумасшествие, как говорил дон Кихот, означает видеть жизнь такой, какая она есть, а не такой, какой она должна быть; сумасшествие – это искать сокровища, когда кругом один мусор; это отказываться от своей мечты ради того, кем ты не являешься.

Эти строки Нильсен написал, пока ждал суда в тюрьме Брикстон. Он не говорит, замечал ли в себе признаки безумия до ареста, но порой окружающий мир безжалостно напоминал ему о его новой темной стороне, которую он всеми силами пытался забыть: «Иногда жужжащая рядом муха вдруг напоминала мне о том, что под половицами словно кроется целое иное измерение. Обычно я отмахивался от этих назойливых мыслей, как будто эти события произошли с кем-то другим, а не со мной». Но минимум дважды в день ему приходилось вспоминать об этом, поскольку утром и вечером он брызгал в квартире средство от мух, по мере их появления из личинок, и ставил палочки благовоний под половицы. Другой жилец дома, мисс Адлер, упоминала этот въедливый запах, который Нильсен в разговорах с ней относил на счет общего плачевного состояния здания. Он чувствовал, что обе части его жизни постоянно «шпионили друг за другом», и научился усилием воли входить и выходить из той или иной роли. Размышления о возможном аресте приятно щекотали ему нервы.

Тревожить его память могли и различные предметы, разбросанные по квартире: карманные часы, медальон Святого Христофора, разделочная вилка, банка из-под соуса «Тобакко», обломки фотокамеры, – но, похоже, они не слишком Нильсена беспокоили: «Мелочи, принадлежавшие мертвецам, стали частью хозяйства. Я не считал это кражей, поскольку их владельцы никуда не уходили». Он был столь безразличен к значению этих предметов, что носил часы, взятые у одной из жертв, а другие играючи отдал посыльному. Одежду погибших он попросту выбрасывал в мусорную корзину.

Музыка, с другой стороны, способна была напугать его, как ничто иное, – поэтому он уничтожал свои пластинки. На Рождество 1979 года он организовал корпоратив, где лично руководил подготовкой к фуршету для восьмидесяти человек. Как обычно, он сосредоточился на стоящей перед ним задаче со свойственной ему энергией, и пятьдесят коллег послали ему после корпоратива благодарственную открытку, наполненную теплыми словами, что свидетельствует об успехе мероприятия. Но он совершил ошибку, принеся с собой с Мелроуз-авеню кассеты и позволив кому-то другому их включить:

Музыка началась, и я потрясенно застыл на месте. Это был обычный рок – моя и его музыка. Воспоминания лихорадочно проносились перед глазами. Я убил его за несколько дней до этого, и он все еще лежал у меня под половицами. Весь остаток вечера мне кусок не лез в горло. Два противоположных моих мира столкнулись тогда друг с другом.

Вернувшись тем вечером домой, он не мог уснуть – музыка все еще звучала у него в голове. Тогда он закричал вслух: «Ну хорошо! Если ты так хочешь послушать музыку – хрен с тобой, выйди и послушай!» Достав тело из-под половиц, он усадил его на стул, но оставил пакет на его голове, чтобы не смотреть на его лицо. Он включил кассету, налил себе выпить и часами стоял так, дрожа, обнаженный. На следующий день он попытался занять себя уборкой офиса после вечеринки, чтобы не возвращаться мыслями на Мелроуз-авеню. «Там меня ждал он».

Следствием установило, что второй жертвой, убитой в декабре 1979-го, был канадец Кеннет Окенден. Целый год успел пройти с первого убийства, и Нильсен в то время был уверен, что этот кошмар больше не повторится. «Потрясение, скорбь и ужас, которые последовали за смертью Кеннета Окендена, накрыли меня, как ядерный взрыв, – говорит он. – Он был моим другом. Он очень мне нравился. Услышав однажды ночью классический рок, я, кажется, достал его из-под половиц и умолял меня простить».

Рождественский корпоратив 14 декабря случился меньше чем через две недели после смерти Кеннета Окендена.

Были случаи, когда его настигало осознание сделанного, и он не мог больше притворяться, что деяния эти совершал «кто-то другой»:

Длинноволосый хиппи, зачем я достал тебя снова? Я содрогаюсь при мысли о твоей смерти. Я убираю волосы с твоего лица. Пытаюсь тебя разбудить. Мне хочется сказать, что мне жаль, и попросить, чтобы ты меня отпустил. Я тщетно пытаюсь наполнить твои легкие воздухом – но твое тело уже не работает.

Нильсен берет нож, садится в кресло и думает совершить самоубийство, но приходит Блип, виляя хвостом, и он падает на колени, рыдая. Поднимается с пола, выпивает кофе и выкуривает сигарету, после чего плюет в лицо своему отражению, чтобы его уничтожить.

Я раздеваю его и мою прямо на полу. Я смотрю на бледное обнаженное тело. Поднимаю руки к лицу и смотрю на эти орудия смерти. Я вытираю тело губкой, сушу полотенцем и снова его одеваю (за исключением нижнего белья, испачканного при смерти). Когда он возвращается под половицы, мои руки сами тянутся к бутылке и наушникам.

Этот эпизод, написанный уже в ретроспективе, звучит довольно мелодраматично и разительно контрастирует с сухими, безэмоциональными показаниями на допросе в полиции. Нильсен объясняет это тем, что его показания касались лишь фактов и предназначались для того, чтобы предоставить полиции все нужные улики, которые обеспечат его заключение в тюрьму. В то время как его личные страдания пользы бы им не принесли: его работа на государственной службе научила его говорить четко по делу, когда ему задают вопрос. С другой стороны, этот рассказ, написанный в настоящем времени, спустя несколько лет после самого события, может намекать на то, как он хотел бы себя тогда чувствовать или что должен был ощущать, поскольку