Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

вздымаешь. И на то надо иметь смелость великую, потому что красный цвет — цвет особый. К одним он розой да спелыми ягодками-земляничкой оборачивается, а к другим — шипами да мухоморами. Одних он в ярость, как быков, приводит, а другие с клятвой его несут: мол, лучше кровь свою красную прольем, чем в холопьях останемся.

— И выходит по-твоему, — сказал Разин, — что нет богатыря, который смог бы народ к воле привести?

— Как нет? Есть! Но спит он. Пробудить надо.

Призадумался Степан Тимофеевич. И решил он взять старика к себе в советчики. Посмотрел, а их уже и нет — ни старика, ни его внука.

Долго вспоминал Разин мудрого старца. Но войско двинулось в новый поход, и остался позади облюбованный утес. И думал Степан Тимофеевич, что никогда больше ему не придется встретиться со старцем. А пришлось.

Уж в Саратове и в Самаре отпраздновали победу над царскими воеводами. Все чаще и чаще стали поговаривать стрельцы и казаки о Москве. Но попался на пути Симбирск, и задержалось войско Разина. Три раза шли на приступ и не взяли крепости. А тут принесли известие, что идет к Симбирску царева рать. Вышел Степан Тимофеевич навстречу вражеским полчищам, а назад вернулся на чужих ногах. Чуть живого вынесли его с поля боя.

— Помирать буду на родине! — прошептал Степан Тимофеевич.

И повезли его на Дон. Трудно приходилось раненому. Но, когда подъехали к утесу, на котором он недавно стоял, приподнялся Степан Тимофеевич с подушек, глянул и увидел на дороге старика с внуком. Подозвал их.

— Не удалось мне богатыря поднять! — сказал Разин старцу. — Чую, смерть с гор спускается. Рад, что встретились. Вот возьми и храни.

Протянул Степан Тимофеевич красный флаг.

— Коль появится еще отчаянный, вроде меня, грешного, то снеси от моего имени. А проснется богатырь, — ему вручи!

— Подожди читать отходную! — возразил старик. — Покажи-ка раны свои.

Но не слышал его Разин, Тогда старик принес лекарства и наложил их на раны Степана Тимофеевича. И под вечер очнулся Разин.

— Телу будто полегчало! — сказал он. — Спасибо тебе, лекарь великий. А вот на душе темным-темно! Сердце сжалось от предчувствия. Не гулять больше по Волге… Дай мне слово, что волю мою о флаге ты выполнишь.

Старик поклялся.

— Как поправишься, — приходи за ним. Не поправишься, — передам его твоим наследникам…

На Дону, в краю родном, вернулись силы к Степану Тимофеевичу. Раны затянулись. Но не обманули его предчувствия. Не гулял он больше по Волге. Схватили Разина предатели из богатых казаков придонских станиц и передали воеводам царским. Склонили палачи его голову на плаху на лобном месте у Кремля.

И опять бояре с воеводами всю Волгу к рукам прибрали. Наступило черное время для стрельцов, ремесленников, пахарей, казаков голутвенных. Прошел не один десяток лет, но просвета в жизни так и не было.

А старик с внуком по-прежнему своими травами лечили людей от разных недугов. Старик к народу внимательно приглядывался, но не встретил он достойного, кому мог бы вручить красный флаг. Так и умер он, поручив внуку выполнить завет Разина.

В последний день дед сказал:

— Велика земля русская и богата людьми разными. Но такой, как Степан Тимофеевич, рождается раз в сто годов. И пусть не ты, так дети твои героя нового дождутся и отдадут ему флаг Разина.

Сбылись слова старца. Миновало около ста лет, и опять на Руси загудел набат. Всколыхнул людей Емельян Пугачев. К нему и флаг перешел по наследству от Разина. Сохранили его правнуки старика-врачевателя. Только и Пугачеву носить — не спускать красный флаг оказалось не под силу. Захватили Емельяна Ивановича и казнили в Москве на Болотной площади. Вместе с ним и флаг врагам достался.

Искромсали они его на кусочки, запихали в жерло пушечное и пальнули с кремлевской стены, чтобы ни духу, ни цвету красного и в помине не было. Разлетелись по ветру кусочки флага во все стороны. И пролежали они еще сто лет.

Вот тогда и проснулся богатырь. Подобрал он кусочки флага. И заалели они в тысячах рук, высоко вскинутых к небу.

Поскакали воеводы царские, чтобы руки рубить богатырю. Да где там! Рук этих — что стволов в лесу! И крепки они, неподатливы. Силы нету той, чтоб заставить богатыря опустить вниз красный флаг.

Зеленая улица

На посту в учебном зале, где хранились знамена Московского полка, стояли два гренадера[27]. Один — рослый усатый Степан Дядев с нашивками на левом рукаве за долгую и безупречную службу, другой — новобранец, статный широкоплечий детина, по фамилии Добрушин.

На посту разговаривать не полагалось, поэтому они стояли молча, прислушиваясь к отдаленному топоту солдатских ног. Казарма просыпалась.

Добрушин посмотрел на Дядева, кашлянул, чтобы привлечь его внимание, и кивнул головой на потолок: проснулись, мол, ребята. Степан Дядев показал три оттопыренных пальца. Это означало, что их сменят только через три часа.

— А может, сегодня и раньше? — чуть слышным шепотом спросил Добрушин.

Дядев повел плечами. Он и сам думал, что сегодня их караульная служба окончится раньше срока. Надвигались события, которых он ждал с надеждой и страхом.

В коридоре раздались торопливые шаги. Гренадеры замерли. К ним подошел офицер.

— Все в порядке? — не по-уставному спросил он, оглядывая учебный зал.

— Так точно! — рявкнул Дядев.

— Назначена переприсяга, — сказал офицер. — Ты все помнишь, Степан?

— Так точно, помню!

— А он не подведет? — офицер посмотрел на Добрушина.

— Никак нет! Добрушин за Константина! С нами он!

— Хорошо! Когда придут солдаты, — выдайте знамена и присоединяйтесь к ним!.. Уже скоро…

Офицер ушел. В учебном зале опять стало тихо.

— Слышь-ка, Степан? — прошептал Добрушин. — А верно, что Константин обещал сократить нам службу? Оплошки какой не выйдет? Не зря мы колыхнемся?

Дядев пожевал сивый ус, презрительно плюнул.

— Ты делай, что старшие, а не рассуждай! — сердито сказал он. — Тебе не все равно, какой царь — Константин аль Николай? Лишь бы облегчение солдатам вышло!

— Мне-то все равно! Потому и спрашиваю… А то подымемся, отстоим Константина, а с ним еще хуже будет. Вот почему спросил-то я…

— А ты не спрашивай! Может, мы и не будем у царя милости ждать, а сами себе срок сократим. Все от бога, — как обернется!

— Как же без царя-то? — удивился Добрушин. — А кто бумагу подпишет?

— Вот и видно, что ты глуп! — отрезал Дядев.

Степан боялся раскрыть затаенные мысли перед этим молодым парнем. Но в душе старый солдат сознавал, что не от царя надо ждать облегчения их доли. Да и