Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

— Николай стягивает к дворцу войско! — заметил на ходу офицер и ускорил шаги.

Остановились у какого-то дома. Офицер вошел в парадную. Дядев остался внизу. Через минуту дверь с грохотом распахнулась.

— Нету здесь! — сказал он. — Говорят, с утра уехал.

Они зашли еще в один дом.

— Нету и здесь! — произнес офицер, выбежав обратно.

Со стороны Сената донеслась оружейная стрельба. Солдат и офицер переглянулись.

— Подлец! Предатель! — прошептал офицер и зажмурил глаза.

Стрельба стихла. Подхлестнутый выстрелами народ теперь уже не шел, а бежал к Неве, на площадь.

— Дядев, иди, браток, в полк! Ты там сейчас нужнее… Доложи, что Трубецкого пока не нашли. А я еще в одно место загляну.

Степан пошел назад. Вокруг него бежали люди. И он невольно побежал, вскинув поудобнее ружье. Впереди него семенили два паренька. Они обменивались отрывистыми фразами.

— Полицейских лупят! — восторженно крикнул один.

— Что полицейских! — презрительно ответил другой. — Царя свергают! Во!..

Степан не поверил мальчишке, но в груди у него что-то дрогнуло, и он понесся вперед так, как не бегал и на плацу во время учебной штыковой атаки.

Пробиться на площадь было уже трудно. Все улицы, выходящие к Сенату, оказались перегороженными. Ровными сплошными квадратами виднелись солдатские спины. Степан догадался, что это выстроили полки, которые не присоединились к восставшим. Он сунулся в одну улицу, в другую. Прохода не было. Выбежав на третью, он увидел не солдатские спины, а лошадиные крупы. Вдруг эта лавина стала удаляться: конная гвардия пошла в атаку на площадь.

Степан воспользовался этим и проскочил к Сенату. Здесь все было в движении. Толпа народа, будто рассеченная ударом сабли, разваливалась на две стороны. По образовавшемуся проходу скакали гвардейцы. Кони неслись прямо на ощетинившееся ружьями каре восставших. Грянул залп. Но никто из гвардейцев не упал.

«Мимо целят!» — удивился Степан, проталкиваясь к полку. Но удивление сменилось радостью, когда он увидел, чем кончилась атака конной лавы. Лениво помахивая саблями, гвардейцы доскакали до каре и, сбив строй, начали заворачивать лошадей. Солдаты не хотели убивать друг друга.

Конная гвардия схлынула. Толпа вновь овладела площадью. Степан заметил, что у многих в руках появились доски, колья и камни.

Добравшись до строя, Дядев нашел офицера и доложил, что князя Трубецкого не нашли. Потом он занял свое место в строю.

Добрушин обрадовался и накинулся на него с вопросами, но тут в толпе опять произошло движение, замелькали искрящиеся серебром белые одежды. К Московскому полку вышел митрополит[32].

— Братия! — неуверенно закричал старец. — Смиритесь! Не проливайте кровь одноземцев!

В ответ послышались гневные выкрики:

— Сами кровь проливаете!

— Кто конную гвардию на нас двинул?

— Правильно! — гудела толпа. — Хорош царь: брата на брата посылает!

К митрополиту приблизился офицер.

— Полно, батюшка! — громко сказал он. — Не прежняя пора обманывать нас! А кровь одноземцев мы сами страшимся проливать. Идите лучше и просите Николая не нападать на нас. Мы сошлись с тем, чтобы в законном порядке предъявить свои требования Сенату.

По площади прокатилась барабанная дробь. Митрополит испуганно отпрянул от офицера и заторопился прочь.

В это время от набережной донеслось ликующее ура. К восставшим пришло пополнение.

— Гренадеры! — раздалось в толпе.

Не успело улечься волнение, вызванное приходом солдат Гренадерского полка, как новое ура возвестило о появлении матросов. Вновь прибывшие стали пристраиваться к каре Московского полка.

— Живем теперь! — сквозь радостный гул крикнул Степану Добрушин. — А я, того… испугался, было!

— Обожди радоваться! — одернул его Степан. — Дело еще не сделано. Вот двинемся — тогда и обрадуешься.

Но никто не отдавал никаких команд. Солдаты по-прежнему стояли вокруг памятника Петру I и ждали.

Мороз крепчал. Гвардейцы Московского полка, которые вышли из казармы в мундирах, мерзли. Но никто не нарушил строя. Солдаты терпеливо ждали. Каждый понимал, что в эти минуты решается судьба восстания.

А народ на площади волновался все больше. Кто-то подбежал к офицеру и крикнул:

— Преображенский батальон идет сюда! Доколе топтаться на месте будете?

По толпе прокатился рев. Чувствовалось, что стоит солдатам вскинуть ружья и пойти к дворцу, как вся эта масса ринется туда же и поддержит восставших в любом сражении.

Вдруг крики умолкли. Что-то зловещее нависло над площадью. Тишина треснула и взорвалась с диким грохотом. Толпа в страхе пригнулась, потом подалась в разные стороны и стала редеть.

— Что это? — шепотом спросил Добрушин.

Степан не успел ответить — последовал новый залп. Картечь с визгом врезалась в каре. Добрушин присел, икнул, глаза его остановились, и он лег на левый бок, подсунув под щеку руку. Степан склонился над ним. Молодой солдат был мертв. Слизывая с булыжника снег, текла кровь.

Воздух огласился криками раненых. Упал гвардеец со знаменем. В каре восставших поднялась паника. Ряды распались. Одни бросились к Неве, другие заметались по площади. Степан подхватил знамя и очутился у забора, который огораживал строительную площадку Исаакиевского собора, проскочил в пролом и залег между обтесанными каменными глыбами.

Темнело. Зарницы пушечных выстрелов отражались в стеклах домов. Доносился топот ног, приглушенные рыдания, предсмертные выкрики. Прогрохотали колеса пушек — царская артиллерия переместилась ближе к Сенату. Еще залп, другой — и все стихло.

— Отвоевали! — сказал Степан и присел на гранитную глыбу. — Вместо воли теперь не миновать зеленой улицы.

И опять вспомнилось ему родное Завеченье, жена, сын Митька.

— Прощайте!

Редкие солдатские слезы капнули на мундир, на знамя, продырявленное картечью. Степан приподнял за угол тяжелое полотнище и поцеловал его.

— Вот тебе и царское… — прошептал он, припоминая спор с Добрушиным: — Вон тебя царь как искромсал!

Ему стало жарко. Он расстегнул мундир и вдруг обнаружил забытый лоскуток, оторванный от знамени. Степан поцеловал и его.

Через час солдат вернулся в казарму. Сдав знамя и ружье, он пошел под арест. Когда проскрежетал ржавый засов двери карцера и Степан остался один, он вытащил лоскуток знамени — и зашил его в пояс.

* * *

Пищали флейты. Бил барабан. Во дворе казармы стояли солдаты, выстроенные в две линии. У каждого — гибкий прут.

Первым по «зеленой улице» повели Степана Дядева. Пройдя шагов десять, он насчитал двадцать ударов и почувствовал, как теплая струйка крови потекла по иссеченной прутьями спине за пояс как раз в том месте, где был зашит лоскуток знамени. «Измажется!..» — подумал Степан.

А удары сыпались и сыпались на него слева и справа. Скоро солдат сбился со счета. В голове загудело. «Жив останусь — привезу кусочек знамени сыну Митьке…» — прошептал он, теряя сознание.

Трудный путь

Почти все крестьяне