Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

из колодца воду и наливал ее в ведра. Он был сейчас на этом оживевшем пепелище одним из немногих мужчин, и никому в голову не пришло бы, вероятно, назвать его мальчишкой или посмеяться над страстью к голубям.

Мне было очень некогда, и я, не слезая с машины, отдал Мише платочек с едой, прижал его шершавую, всю в мелком песке веснушек щеку к своей щеке, — и покатил за дивизией, на запад.

М. Гроссман

ПРИГОВОРЕН К РАССТРЕЛУ

Гвардейцы шли на Ростов от Ольгинской. Все кругом свистело и ухало, скрежетало и выло, будто все черти и ведьмы собрались сейчас в Придонье на свой шабаш.

В короткие часы отдыха и забытья мне снился Ростов. Я родился в этом городе, и пусть прожил в нем совсем мало — свой начальный год или два, — он навсегда остался в моем сердце родиной, самым близким местом на необъятной земле.

Я видел во сне забрызганные солнцем улицы, слышал быстрый говорок южан, — точно не было сейчас страшной, опустошительной войны, зимы, свиста бомб над головой.

Ну и что ж, что увезли меня отец с матерью давным-давно отсюда, и я совсем не помнил облика моей родины. Но мне казалось, что я все отлично сохранил в памяти и, конечно же, узна́ю те дома и переулки, которые впервые увидел на двадцатом месяце своей жизни.

И оттого так тянуло и гнало меня какое-то сладкое чувство в этот город. Впервые, может быть, за долгие годы войны я забыл и о пулях, и о бомбах, и о граде осколков, который то и дело визжит над головой фронтовика.

Подговорил знакомого танкиста и залез на броню грузного, но маневренного танка «34», потому что должен был, ясно же, войти в родной город вместе с передовыми частями своих войск.

«Тридцатьчетверки» и тяжелые танки «КВ» пошли в атаку на рассвете, раскидывая гусеницами куски льда и снега. Меня швыряло и трясло на машине так сильно, что я боялся — как бы не сорваться с брони.

В пяти километрах от города над танками повисли бомбардировщики с крестами. «Юнкерсы-88», «Хейнкели» и «Дорнье», завывая, сбрасывали на нас бомбы крупных калибров, и проклятый привкус сгоревшей взрывчатки забивал нам всем рот и легкие.

Я вцепился грязными пальцами с обломанными ногтями в стальной трос, прикрученный к броне, и кричал в беспамятстве:

— Даешь Ростов!

Но даже это состояние чрезвычайного возбуждения не помешало мне в какую-то минуту заметить, как от немецкого пикировщика, залетавшего сбоку, тяжелыми каплями ртути оторвались бомбы и косо пошли на нас.

И безошибочным чутьем, обостренным за долгие годы войн, понял: «Это — мои!»

Мне показалось, что я увидел эти бомбы лицом к лицу. У них были чугунные бессмысленные рожи, вытянутые и злобные, какие только бывают в тяжких, дурных снах. Тогда я сказал себе: «Ну, это все. Конец».

И в то же мгновенье провалился в черную теплую яму, сердце рванулось куда-то к горлу и остановилось…

* * *

Очнулся от того, что меня сильно трясло и очень болели руки, ноги, все тело.

В голову пришла очень странная и, наверно, смешная мысль: «Ну, посмотрим, какие порядки на небе».

Но тут услышал украинскую речь, потом крепкое русское слово — и понял, что я, слава богу, еще на земле. Среди своих.

Прямо перед моими глазами покачивалась широкая спина возницы. Потемневший дубленый полушубок крупно вздрагивал всякий раз, когда повозка одолевала рытвину или выбоину военной дороги.

Рядом с телегой шел еще человек, и у него был точно такой же обожженный у костров и почерневший полушубок работяги-фронтовика.

Я давно уже не испытывал такой бурной и гордой радости, как в эту минуту. Широко раскрывал рот от беззвучного смеха и, кажется, плакал от радости. Конечно, был счастлив, что остался живой, но не это главное. Сколько раз в ночной черноте, в сером сумраке предрассветья думал каждый из нас о ране на поле боя, о той ужасной, обессиливающей ране, которая может завести в плен. Все мы молча помнили о возможности такой минуты, и каждый прикидывал в уме, что он сделает в эти последние мгновения своей жизни. Но мы еще знали с холодной отчетливостью, что на войне бессчетно много несчастных обстоятельств, при которых плен все-таки неминуем. Что же тогда?

И вот сейчас я беззвучно смеялся от счастья, что ничего подобного не случилось, — и рядом со мной родные мои, милые русские люди.

— Пить! — сказал я солдатам. — Пить, братцы!

Тот, который шел рядом с повозкой, молча отстегнул от пояса флягу и протянул мне.

Сначала меня немного обидело это равнодушие. Но тут же стала смешна обида. В самом деле! Сколько мы повидали на своем веку смертей и сколько раз видели возвращение к жизни тех, которых мгновенно похоронили в своем сознании после бомбежки или артобстрела! Нет, это не равнодушие и не черствость. Я глубоко убежден, — это самооборона солдата от бесконечных ужасов войны. Не отгородись фронтовик от всего этого внешней коркой равнодушия, подчеркнутым спокойствием или немудрой шуткой, — и невозможно тогда станет ему жить страшной нечеловеческой жизнью на войне.

Забирая у меня пустую фляжку, пеший сказал:

— Город — вот он, близко. Там совсем в память придешь.

На окраинной разбитой уличке солдаты помогли мне сойти с телеги, завели в первый же двор, где сиротливо сутулились изломанные и заметенные снегом яблоньки.

Похлопав меня на прощанье по спине, солдаты сказали:

— Не твой черед помирать. Выдюжишь. Я попросил у них сказать свои имена.

Украинец покрутил обкуренные, мокрые от пота усы, проворчал:

— Старый богато знаэ, а щё бильше забув. — И добавил, усмехаясь: — Лихо до нас бижыть бигом, а вид нас навкарачкы лизе…

Я лег на спину возле полумертвых яблонек и закрыл глаза. Прямо перед лицом пылали какие-то ржаво-красные полосы, круги и спирали. Сердце прыгало в груди без всякого порядка, и я поспешил открыть глаза.

Рядом со мной на пенечке сидела, как мне показалось, голенастая