Чудеса в рождественскую ночь - Коллектив авторов

– Да я и говорить-то с ней не стану. Дуну – и улетит! – сказал хозяин.

– Ты не знаешь её. Ведь она у-у-у какая бедовая!

– Вижу, напугали они тебя… А-ах! Сиротинка ты горемычная!.. – промолвил он, легко положив девочке на голову свою ручищу, и тихо, ласково погладил её по волосам.

Вдруг губы у Маши задрожали, и, закрыв лицо руками, она горько, горько зарыдала. Горячие слёзы текли по её щекам, по пальцам и капали на её полинявшее, старенькое платье.

– Ты что? Чего заревела? Маша! А Маша? – спрашивал скороговоркой великан, наклоняясь к ней и заботливо, с участием заглядывая ей в лицо. – О чём ты?.. Что ты, бог с тобой!.. Ну, скажи, скажи же мне!

– Давно… давно… – всхлипывая, дрожащим, прерывающимся голосом шептала девочка. – Давно… с той поры, как мама… умерла… никто… не гладил меня так по голове… а всё только били… били…

Последнее слово Маша выкрикнула как бы с болью, словно всё горе, за несколько лет накопившееся в её маленьком сердечке, вырвалось в этом скорбном крике.

В хате было тихо. Только слышалось всхлипывание, да за печкой сверчок трещал… А за стеной хатки по-прежнему вьюга бушевала, с воем и стоном носясь по снежным равнинам.

– Ну, ну! Полно же, уймись! – уговаривал плачущую девочку хозяин. – То всё уж прошло… А теперь развеселись, голубка! Посмотри-ка, что у нас тут будет!..

IV

Иван Пичугин был рабочий на одном пригородном заводе. За его громадный рост товарищи звали его Коломенской верстой. Пичугин был добрый, смирный человек и хороший рабочий, дельный, трезвый и притом грамотный, получал порядочную плату, выстроил себе домик на краю города и жил безбедно со своим маленьким братишкой Митей. Митя был славный мальчик, лет шести. Ровно год тому назад, перед Рождеством, он заболел, и через три дня дифтерит задушил его. Пичугин сильно горевал.

В сочельник, когда Митя был ещё жив, он купил маленькую ёлку и украсил её разноцветными восковыми свечками и всякими сластями; он не воображал, что его Митя болен опасно. Он собирался вечером в первый день Рождества зажечь ёлку, потешить братишку, но в тот самый день вечером Митя умер… «Ну! – со вздохом подумал он, обрядив покойника и положив его. – Если ты живой не успел порадоваться на мою ёлочку, так пусть же теперь она стоит над тобой!..» Он поставил ёлочку у изголовья Мити… Ёлочка склоняла над ним свои тёмно-зелёные, пахучие ветви, а Митя – холодный и неподвижный – лежал со сложенными на груди ручонками, и его мёртвое, бледное личико было невозмутимо спокойно. Точно он заснул под зелёными ветвями этой ели… Иван сидел в ногах у маленького покойника и, упёршись локтями в колени и опустив голову на руки, горько плакал… Опустела его новая хатка; не слышно в ней ни детского простодушного говора, ни детского доброго смеха…

Прошёл год. И опять наступало Рождество; опять крестьяне повезли в город на продажу зелёные ёлочки. И задумал Иван Пичугин в память брата купить ёлочку, украсить её по-своему, попросту, вечером в первый день Рождества пойти в город и зазвать к себе на ёлку первого встречного бедняка. Жутко и тоскливо ему было бы одному сидеть в тот вечер… Конечно, Иван не мог знать, что именно в этот рождественский вечер заметёт метелица и забушует вьюга.

«Взрослого, может быть, ещё встречу сегодня, а ребят уж, конечно, нет на улице в такую непогодь!» – подумал он, выходя из дома и направляясь в город сквозь снежный вихрь и мглу. А в душе ему очень хотелось повстречать и привести к себе на ёлку именно какое-нибудь маленькое дитя.

Нарядили ёлку в праздничное платье:

В пёстрые гирлянды, в яркие огни,

И стоит, сверкая, ёлка в пышном зале,

С грустью вспоминая про былые дни.

Снится ёлке вечер, месячный и звёздный,

Снежная поляна, грустный плач волков

И соседи-сосны, в мантии морозной,

Все в алмазных блёстках, в пухе из снегов.

Константин Фофанов

И вдруг он находит в снегу полузамёрзшую девочку… Сама судьба дарила ему гостью. Конечно, сначала у него не было и в помышлении оставлять у себя девочку, но, разговорившись с ней и узнав об её горемычном житье, он сразу решился. И теперь ему было очень весело.

– Смотри-ка, что у нас будет! – повторил он, уходя в кухню, и через минуту вынес оттуда зажжённую ёлку и поставил её посредине комнаты на табурет.

Маша как взглянула, так и ахнула. Она ещё утирала рукой слёзы, а на полураскрытых губах её уже играла радостная, сияющая улыбка. Так иногда, тотчас после бури, из-за тёмной, грозовой тучи блеснёт яркий солнечный луч.

Ёлочка была небольшая и совсем не напоминала собой те великолепные ёлки с цветами, с блёстками и мишурой, какие, например, продаются в Петербурге у Гостиного двора. На этой ёлке горела дюжина разноцветных восковых свечей да висели грецкие орехи, пряники и леденцы; были, впрочем, между ними и две или три конфеты с раскрашенными картинками. Эта скромная ёлочка показалась Маше восхитительной. Такой радости на Святках у неё ещё никогда от роду не бывало, по крайней мере, она не помнит. Маша забыла и хозяйку, и жестокого хозяйкина брата, и метель и вьюгу, бушевавшие за окном, забыла своё горе и слёзы и бегала вокруг ёлки, хлопая в ладоши и наклоняя к себе то одну, то другую зелёную веточку. Восковые свечи ярко горели, но Машины глаза горели ярче их. Щёки её пылали от изумления и восторга.

– Ах, как хорошо! Вот-то прелесть! – кричала девочка, всплескивая руками. – Господи! Свечей-то, свечей-то!.. – точно в церкви перед образами… А орешки-то качаются… Видишь, братец?.. Вон качаются!..

– Да, да! – говорил великан, тоже ходя вокруг ёлки. Добрая, простая душа его радовалась детской радости…

Прежде, до появления Маши, при взгляде на ёлку он невольно вспоминал своего милого братишку, и его бледное личико с закрытыми глазами не раз мерещилось ему под зелёными ветвями ели. Теперь же, при виде разгоревшейся, весёлой девочки, это печальное воспоминание оставило его. Иван был не один со своими думами в этот рождественский вечер: с ним был живой человек.

– Теперь я поставлю ёлку на пол, а ты рви с неё всё, что хочешь! – сказал он Маше.

– Можно взять и конфетку? – недоверчиво спросила его девочка.

– И конфетку можно – и всё!.. Валяй!..

Маша