Цена жизни - Жанна Александровна Браун

— Почему?

— Из уважения.

Гера подумал над ее словами, потом сказал удивленно:

— А моя мать никого в квартиру не пустит в обуви. Это неуважение? Марина Павловна снова улыбнулась. Ее забавляла серьезность гостя.

— В каждом доме свой порядок, — мягко сказала она. — У вас такой, у нас иной. Не стоит сравнивать. Идемте на кухню. Слышите жестяной звук? По-моему, Сергей с Валентином уже грызут кастрюли.

Сергей с Вальтером и впрямь были готовы грызть не только кастрюли, но и чугунную сковороду. Они сидели за столом с ложками в руках и смотрели на Геру волками.

— Что вы так долго?

— Терпение, мой друг, терпение, — сказала Марина Павловна. Достала из духовки кастрюлю и поставила ее на плиту. По кухне распространился такой запах, что Сергей застонал от предвкушения. Марина Павловна горделиво улыбнулась. Она умела готовить и гордилась своим умением. И сын, и внуки знали: хочешь задобрить Марину Павловну — похвали ее стол. Это был единственный вид лести, на который она «покупалась» безотказно. И болезненно обижалась, если кто-нибудь из гостей отказывался от ее угощения.

— Гера, садитесь вот сюда, рядом с Валентином.

— Спасибо, я не буду. Я уже обедал, — сказал Гера с достоинством и сел у двери на табуретку. — Вы ешьте, я подожду.

— Что ты там обедал в заводской столовой! — сказал Вальтер с презрением. — Ты попробуй солянку Марины Павловны, тогда поймешь, что еще ни разу в жизни не ел по-настоящему!

Марина Павловна разлила солянку по тарелкам, нарезала хлеб и повернулась к Гере:

— Мой отец говорил: в гостях надо есть много и жадно. Если ты у врагов — лишний раз позлишь их, если у друзей — еще раз порадуешь хорошим аппетитом.

Гера отвел взгляд и сказал упрямо:

— Я пришел по делу. У нас мужской разговор, понятно?

— Не понимаю, почему вы не можете совместить приятное с полезным? — удивилась Марина Павловна. — Веками люди решают важные дела за завтраками, обедами и ужинами. Иногда успешно.

— Давай, старик, считай, что мы дали обед в твою честь, — сказал Сергей, — у меня от бабушки секретов нет. Да и вообще у нас не принято шептаться.

Гера покорно сел за стол и принялся за еду, настороженно поглядывая на Марину Павловну. Таких старух ему еще не доводилось встречать. Теперь понятно, почему комиссар ей всегда через Сергея приветы передает. Уважает. Да и вообще, все в этом доме удивляло его, начиная с разрешения ходить по квартире в обуви. У него бы дома попробовали…

Он вспомнил, как зашел к нему однажды приятель. Матери и в голову не пришло за стол пригласить. Ждал, пока хозяева отобедают. Разве они хуже Димитриевых живут? У Марины Павловны вон рукава на кофте заштопаны…

Сергей отодвинул пустую тарелку, вытащил из стаканчика зубочистку и удовлетворенно развалился на стуле. «Некому за ухом почесать, а то бы захрюкал от счастья, — подумал Гера. — Везунчик. Все ему в жизни дается легко, без напряга… Даже бабушку судьба послала Димитриеву — позавидуешь. Заварил кашу и хоть бы хны. Сидит в зубах ковыряет. Да такому на всех, кроме себя, наплевать. Даже на комиссара…»

Гера с детства терпеть не мог «везунчиков». Он не завидовал им, но самый вид приличных, домашних мальчиков вызывал в нем активную неприязнь. Они, эти «везунчики», всегда знали, как надо поступать в том или ином случае, а если и ошибались, то за них вдвое попадало таким неприкаянным, как Гера. Не они, а он был «дурной компанией, уличным мальчишкой»…

Конечно уличный, какой же еще? Сколько раз улица пригревала и прятала его, когда он убегал из дома? Здесь он свой, равный всем, и никто не мог сказать: «Иди отсюда!»

Почему в жизни так несправедливо устроено? Один живет, как птица: все у него легко, просто, а другой… другой иногда и сам не рад, что родился. Говорят, зависит от человека, как получается жизнь. Ерунда, если уж не повезет с самого рождения, то хоть наизнанку вывернись, ничего не изменишь.

Отец Геры, когда-то бесшабашный балтийский моряк со смоляными шелковыми усами и неразлучной гитарой, после демобилизации стал работать по своей основной специальности — столяром-краснодеревщиком на мебельной фабрике. В семье отца все мужчины из поколения в поколение были краснодеревщиками. Отец гордился своим наследственным умением чувствовать душу дерева. Любой сучок или корень в его руках делались живыми, превращались то в сказочную птицу, то в диковинное животное, то в смешного или грустного человека.

Возвращался отец с работы шумно. Хватал Геру, подбрасывал вверх, да так лихо, что у Геры душа уходила в пятки от сладкого страха. Потом отец долго плескался в ванной, распевая на всю квартиру свою любимую песню:

Там вдали стоит высокий тополь,

Приходи, любимая моя,

Расскажу тебе про Севастополь,

Про морские дальние края…

Отец любил петь. Вечерами, вместо того чтобы, как большинство их соседей, пропадать у телевизора, он брал в руки гитару, любовно протирал ее замшей, усаживался на диван, нога на ногу — загорелый, с широченными коричневыми плечами, в белой открытой майке — звучным баритоном пел старинные морские песни. От смоляных усов отца пахло лесом, а песни приносили в их просторную комнату грозный шум океанских прибоев. Перед глазами маленького Геры проплывали парусные шхуны, тонули отчаянные бригантины. В далеких лазоревых гаванях тосковали по знойным красавицам благородные морские волки, а лихие пираты брали друг друга на абордаж…

Но больше всего Гера переживал, слушая песни про молодого кочегара, которого старушка мать так и не дождалась домой, и про бесстрашных матросов с героического крейсера «Варяг». Эти две песни отец пел в те дни, когда на душе у него было худо или не ладилось что-нибудь на работе.

Мать ворчала:

— Чем ребенку всякой-разной мутью мозги пачкать, лучше бы сходил к Семену Ивановичу. Давно просит стеллаж со встроенным шкафом сделать. Для тебя это раз плюнуть, а в доме лишняя копейка.

Отец вначале делал вид, что не понимает, и отшучивался весело:

— Зачем нам лишняя копейка, Полиночка? Всех денег все одно не заработаешь. Вот перевыполним план — премию получим.

Полина Игнатьевна ехидно улыбалась, знала, чем ущемить мужа:

— Как же… держи карман! С вашей премии разгуляешься! Другой на твоем бы месте да с твоими-то руками не о плане, а об семье больше заботился… Посмотри, хозяин, как другие-то живут.

Отец бросал гитару, пышные усы начинали раздуваться, как паруса во время шторма.

— Другие, другие… И откуда из тебя