Аисты - Вера Адлова

— Он что, нашел клад?

— Да, — сокрушенно ответил поручик Коубек после паузы. — Во всяком случае, он это утверждает. Остатки сокровищ Шихта… Хотите кофе? — И поручик медленно отхлебнул кофе из чашки. — Я уже без кофе не могу обойтись. Чтобы вам было понятнее, я расскажу: здесь перед войной у мыльного короля Шихта была роскошная вилла, вокруг поговаривали, будто в ней находится тайник, где он хранит свое золото. По крайней мере, слуги это твердили. Шихт держал у себя на службе специальную охрану из немцев, прибывших из Германии. Перед концом войны, по слухам, он закопал свои сокровища в окрестностях виллы. С тех пор люди разыскивают их, и когда идут по грибы, и когда сносят сараи. Карел Хаба говорит, что нашел клад, пользуясь той картой, которую стащил. И что в этом ему помогли младенцы. Да, он это утверждает… — И поручик Коубек включил уже знакомый мне магнитофон. Послышались звуки, которые я уже тоже слышала: «Атабибета! Атебашаты! Грр…» Поручик между тем следил по карте. Одно место было обозначено крестиком. — Распятие у Добржене — вот здесь. Хаба сказал, что надо было только пару раз поддеть лопатой! Звук А повторяется шесть раз. Следовательно, пересечение координат А-6. Звук Б — три раза. Итак, Б-3. Вы поняли?

— Пока нет.

Я не могла усидеть и, встав, заглянула через его плечо. Карта была старая, времен Франца Иосифа.

— Все это кажется мне полнейшей белибердой. Но ведь драгоценности-то настоящие!

— Как смогли грудные дети раскрыть тайну сорокалетней давности?

Коубек печально усмехнулся:

— Думать следует не о том, что Хаба говорит, надо постараться понять, что он хочет этим сказать. Подобные случаи не входят в нашу компетенцию. Более того, нас это просто не касается. Закона он не нарушает. Наоборот. Я очень рад, что вы приехали. Так или иначе мне пришлось бы вас вызвать. Это задание для ваших работников. Помогите нам. Мы подбросим вас к его даче.

— Атапатабебима, — услышала я вскоре, но на этот раз, если можно так сказать, в оригинальном исполнении. Коубек высадил меня у изножья крутого склона, у первой дачи, отделенной от соседней ручьем. Я долго стучалась в дверь, пока обнаружила, что она не заперта. Я вошла. Беспорядок невообразимый, грязь и темень. Выбравшись на ощупь из крохотной передней, я, лавируя между пирамидами пустых бутылок и небоскребов из консервных банок, попала в комнату, где на полу были разбросаны книги, тетради и карты, я уже достигла было окна, балансируя по скрипящим корявым половицам, как вдруг протянувшаяся откуда-то сзади рука закрыла мне рот, совсем как в детективном фильме:

— Тише, пожалуйста, не испугайте их… — Карел стоял, прижавшись к стене у самого окна, в руках он держал морской бинокль. Прямо перед нами, по берегу небольшого ручейка, ползала та самая девочка, месяцев восьми, не больше. Она что-то бормотала, лепетала и — как мне показалось — не обращала никакого внимания на то, что делается вокруг.

— Грр… Матаметами…

Вслед за беленькой девочкой, похожей на ангелочка, полз черноволосый мальчик, он был сердитым, и на шее у него, то ли на каком-то ошейнике, то ли на бусах, болталась соска. Оба ребенка были голенькие, и если иметь в виду время года и поздний час, зрелище было более чем странным.

— Это и есть Бара и Беппоне! Итальянцы вернулись, как только узнали, что я обвел их вокруг пальца.

Оба малыша теперь лепетали дуэтом. Не стану утверждать, что один реагировал на другого, впрочем, я боялась, как бы они не свалились в ручей, хотя и неглубокий, но быстрый.

— Бара! Пепик! — На пороге дачи напротив появилась элегантная женщина лет тридцати. — Быстро домой. — Она энергично подхватила обоих так, словно это были кролики, и, не взглянув в сторону окна, где притаился Карел, резко, пожалуй, демонстративно, повернулась к нам спиной. Вся сцена разыгралась в двух-трех метрах от нас. Я так и не смогла понять, почему кто-то надумал поставить эти дома так близко друг к другу, хотя вокруг столько свободного места.

— Вы их спугнули, — сетовал Карел. — Впрочем, если бы не вы, они продержали бы детей у ручья до заката солнца. Я и так записал достаточно… — Он зажег свет, и я увидала, что всю стенку занимает увеличенная фотокопия карты, той самой, что была на столе у Коубека, и что пол под ней покрыт бесчисленными листками бумаги и длинными бумажными полосами, на которые Карел тщательно заносил лепет младенцев.

— Вы утверждали, когда мы виделись, что Бара просит о помощи…

Карел вдруг стал удивительно самоуверенным, не просил, не умолял меня, сейчас он поучал меня, словно профессор нерадивого школяра:

— Вы так ничего и не поняли! Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, дети хотят что-то сообщить. Что? Дети целыми днями играют. Здесь, у ручья, или дома, возле камина. Над камином висит эта старая карта, и вот с тех пор, как приехал итальянец, они с Бариной мамашей то и дело исчезают и шастают по округе, иногда остаются там и на ночь. Они что-то ищут, и теперь мне ясно, что именно они ищут. Ведь поручик вам показал? Не так ли? А младенцы любым способом хотели перехитрить своих родителей. Но ведь они не могут сказать: «Наши сегодня облазили все тайники вокруг Добржене», говорить-то они еще не умеют. Хотя лично я убежден, малыши мыслят, как и мы, и могут, как и мы, обмениваться информацией. Просто они пользуются своим собственным, младенческим языком… Три раза А — значит А-три, два раза Б — Б-два…

— Надеюсь, вы это не всерьез, Карел? Такое маленькое создание пока просто живет, принимает пищу и радуется тому, что видит вокруг. Не станет же младенец придумывать детективные сюжеты, взяв за основу меридианы и параллели.

— Я внимательно наблюдаю за ними. И уверяю вас, они обладают способностями, о которых мы и не подозреваем. Человеческое общество пытается загнать свое потомство в тесные рамки «можно — нельзя», называя это воспитанием. Для Бары и Беппоне еще не все пропало, у них еще есть возможность выбраться из этих рамок. Они могут стать людьми любой национальности, научиться гортанному языку арабов, блеющему — англичан, напевному — азиатов. Могут развить в себе любые таланты. В них заложено все! — Карел говорил вдохновенно, словно это были его собственные дети. — И малыши пристально и строго наблюдают за нами. Я уверен, они осуждают поведение своих родителей.

Видимо, переубеждать его не имело смысла.

— Почему эти малыши вас так интересуют?