Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По

Когда капитан Шоу — если это, повторяю, был Шоу — направлялся домой, корабль, к общему удивлению, бросил якорь у одного из Уиндвордских островов и стоял там целую неделю. Команда шутила, что офицерам наскучила солонина и они решили, прежде чем плыть домой, полакомиться супом из черепахи. Однако через несколько дней у того же острова появился «Уоррен». Корабли обменялись приветствиями. С «Уоррена» прислали почту и газеты для направляющихся на родину и сообщили, что идут в дальнее плавание и имеют инструкцию принять на борт Нолана со всеми его пожитками. Нолан был очень бледен, когда ему предложили приготовиться ко второму путешествию. Он достаточно хорошо ориентировался по звездам и знал, что близок к дому. Теперь оказывалось, что ему туда не вернуться, даже в тюрьму. Это была первая из двадцати пересадок, ознаменовавших длинное путешествие Нолана. Он побывал на доброй половине лучших кораблей нашего флота, и он ни разу не подошел ближе чем на несколько сот миль к берегам родины, имя которой он пожелал никогда не слышать.

Это, должно быть, произошло в то плавание — я имею в виду бал, на котором Нолан танцовал с миссис Грэф, прославленной в то время красавицей-южанкой. Корабль долго стоял в неапольской бухте, наши офицеры очень сдружились с англичанами и решили после многих празднеств дать ответный бал на борту корабля. Как это им удалось на «Уоррене», честное слово, не знаю. Возможно, конечно, что это был не «Уоррен», а возможно также, что дамы в то время требовали для себя меньше места. Офицеры решили использовать для каких-то надобностей каюту Нолана, но они никак не хотели просить его об одолжении, не пригласив его самого на бал. Капитан разрешил пригласить Нолана, однако с условием, что офицеры возьмут на себя ответственность, что он не будет разговаривать с посторонними, которые могли бы «передать ему сведения».

Итак, бал был в разгаре, самый веселый, конечно, бал на свете, ибо я не слыхал о бале на борту военного корабля, который не имел бы этого отличительного качества. Дамское общество состояло из семьи американского консула, двух или трех путешественниц, забравшихся в эти далекие края, и прелестного цветника англичанок — девиц и дам.

Офицеры, сменяя друг друга, держались подле Нолана иг занимали его беседой, чтобы помешать ему завести разговор с кем-нибудь из гостей. Один танец сменялся другим, веселье возрастало, и постепенно даже почетные охранители Нолана решили, что все сошло без задоринки. Правда, когда одна из англичанок попросила, чтобы ее познакомили с американскими танцами, случилось небольшое происшествие. Тогда все танцовали контрдансы. Негритянский оркестр, радостно посовещавшись, грянул «Вирджин-Рил», затем перешел на «Моней-Маск», и следующим номером, по обычаю, должен был быть «Дорогие тринадцать»[12]. Только что Дик, дирижер, постучал палочкой своим скрипкам и повернулся с изысканным поклоном, чтобы объявить: «Дорогие тринадцать», леди и джентльмены!», как он до этого объявлял «Вирджин-Рил», пожалуйста!» и «Моней-Маск», пожалуйста!» — вдруг юнга трогает его за плечо, шепчет ему что-то на ухо, и Дик не объявляет названия танца. Он ограничивается поклоном, взмахивает палочкой, и все принимаются танцовать. Офицеры учат англичанок новым па, но не объясняют им, почему танец не имеет названия.

Но это не та история, о которой я начал рассказывать. Как я уже сказал, Нолан и его охранители постепенно перестали стеснять друг друга, и вот Нолан с самым естественным видом подходит к ослепительной миссис Грэф и кланяется ей.

— Я надеюсь, вы помните меня, мисс Рэтледж, — говорит он. — Окажите же мне честь потанцовать со мной.

Это произошло в одно мгновение. Феллоуз, который был с ним, ничего не мог поделать.

Красавица засмеялась.

— Я уже больше не мисс Рэтледж, мистер Нолан, — сказала она, — но я все же охотно с вами протанцую.

Она кивнула Феллоузу, как бы говоря, что он может на нее положиться, и ушла с Ноланом.

Нолан решил, что судьба ниспослала ему счастливый случай. Он знал свою даму по Филадельфии, встречался с нею не рад в других местах, это была настоящая удача. В контрдансах нельзя помногу разговаривать, как, например, в котильоне или даже в вальсе, но все же и здесь вы можете обменяться словами, так же как взглядом и улыбкой. Он начал издалека, заговорил о ее путешествии, о Европе, о Везувии, о французах, а когда они прошлись и стали сзади, ожидая снова очереди, он спросил в упор, чуточку побледнев, как она позднее мне рассказывала:

— Ну, что слышно на родине, миссис Грэф?

И тогда эта удивительная женщина поглядела на него. Боже, как она на него поглядела!

— На родине, мистер Нолан? Разве вы не пожелали не слышать больше о вашей родине?

И она, бросив его, ушла на палубу к своему мужу. Нолан остался один, — он, должно быть, уже привык к этому. Больше он не танцовал.

Я чувствую, что рассказываю очень сбивчиво, но едва ли кто мог бы связать теперь все эти происшествия в единую историю. Я, во всяком случае, не сумею.

Эти эпизоды, которые я привожу и в подлинности которых нет повода сомневаться, я выбираю из целой груды рассказов, значительная доля которых представляет собою сущие басни.

Более счастливым был эпизод из плаваний Нолана, относящийся уже к первым годам войны. Я слыхал эту историю в трех или четырех вариантах. На каком корабле она имела место, не берусь сказать. Так вот, во время большой артиллерийской дуэли нашего и английского фрегатов — это было боевое крещение нашего флота — вражеское ядро ударило прямым попаданием в бортовое отверстие и убило на месте командующего офицера и почти всю прислугу орудия. Можно, конечно, рассуждать о храбрости сколько угодно, но это было страшное зрелище. Когда уцелевшие люди немного пришли в себя и стали вместе с санитарами оттаскивать прочь тела убитых и раненых, вдруг среди них появляется Нолан, без сюртука, с банником в руках, и, приняв на себя командование, приказывает одним унести раненых, другим оставаться на месте, — все это с величайшим спокойствием и с той уверенностью, которая заставляет людей отбросить боязнь и поверить в себя.

Он