Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По

кандалы и, кстати, заковать мерзавцев из команды шхуны. Негры сновали взад-вперед по грязной палубе и толпились вокруг Вогана, обращаясь к нему на всех языках и диалектах — от щелкающих Зулусских говоров до фантастичнейших негритянских наречий.

Когда мы появились на палубе, Воган воззрился на нас с бочонка, куда он в отчаянии залез, и сказал:

— Ради всего святого, пусть кто-нибудь из вас сговорится с этими чертями. Мы угостили их ромом, но это их ничуть не успокоило. Я уже два раза стукнул этого парня, и он нисколько не утихомирился. Я обращался к ним на чоктоуском наречии, и пусть меня повесят, если они поняли, что я хочу, чтобы они меня оставили на минуту в покое.

Нолан сказал, что он владеет португальским, и из толпы извлекли двух красивых либерийцев, которые работали у португальцев на побережье Фернандо-По.

— Скажите им, что они свободны, — сказал Воган. — Еще скажите, что мы повесим этих проходимцев, как только обзаведемся веревкой.

Нолан перевел, то есть он передал это на том подобии португальского, которое было доступно либерийцам; они же, в свою очередь, поделились с теми неграми, которые могли сговориться с ними. Тут началось неслыханное ликование, вопли, пляски, вздымание кулаков, целование ног у Нолана и общее поклонение Вогану, который стоял на бочонке — настоящий deus ex machina[16].

— Скажите им, — продолжал Воган, видимо тронутый, — что я отвезу их к мысу Пальма.

Это заявление не встретило одобрения. Мыс Пальма был так далек от их родных мест, что они не могли оттуда никоим образом вернуться домой. С тем же успехом Воган мог везти их в Новый Орлеан или в Рио-де-Жанейро. Их переводчики сразу сказали: «Ах нет, не к Пальма!» — и стали предлагать наперебой тысячу других мест на тысяче разных языков. Воган был несколько разочарован малым успехом своей декларации и нетерпеливо спросил Нолана, чего негры хотят. Нолан с трудом заставил толпу дать ему говорить. Он побледнел, крупные капли пота выступили у него на лбу.

— Они говорят: «Не к Пальма!» Они говорят: «Отвезите нас домой, на нашу милую родину, к нашему дому, отвезите нас к нашим женам и детям». Вот этот говорит, что у него, остались дома старики — мать и отец и что они умрут с горя, если он не вернется. А этот говорит, что в их деревне все больны и что он ехал на лодке в Фернандо за белым доктором, когда его захватили в плен эти дьяволы, и что он полон тревоги за своих соплеменников. А этот, — Нолан задохнулся, — говорит, что он уже шесть месяцев ничего не слыхал о родине, с тех пор как он попал на эту проклятую шхуну.

Воган говорил после, что он поседел за эти пять минут, пока Нолан, запинаясь и тяжело переводя дыхание, делал свой перевод. Я, не имевший понятия, что происходит, вдруг почувствовал, что самый воздух вдруг накалился и близится нечто ужасное. Даже негры смолкли, увидев невыносимое страдание на лице Нолана и мучительное смущение Вогана.

Воган сказал:

— Передайте им, что я отвезу их домой. Да, да, да! Я отвезу их домой, хотя бы мне пришлось пересечь на шхуне пустыню Сахару.

Нолан сообщил неграм решение Вогана. Поднялась новая волна ликования; негры бросились целовать ноги. Один из них непременно желал потереться с Воганом носами.

Силы Нолана подходили к концу. Он распрощался с Воганом, и мы спустились в шлюпку. Когда мы уселись на корме и люди подняли весла, он сказал мне:

— Юноша, пусть это научит вас, что значит не иметь семьи, не иметь дома, не иметь родины. Если вам когда-нибудь придет в голову сказать слово или совершить поступок, который может оторвать вас от семьи, от дома, от родины, молите бога, чтобы он в это мгновение отнял у вас жизнь. Люби свою семью, мальчик, забудь о себе, отдай семье свои заботы. Думай о своем доме, мальчик, пиши домой, вспоминай его ежечасно, пусть он будет тем ближе твоим мыслям, чем дальше от него тебя уносит судьба; спеши домой, когда придет час, как спешат эти бедняги негры. Что же до родины, мальчик, — его голос задрожал, — и до этого флага, — он указал на корабль, — пусть будет у тебя только одна горделивая мечта: служить им до последнего дыхания, хотя бы пришлось пройти тысячу раз через самый ад. Что бы ни случилось с тобой, кто бы ни льстил тебе, кто бы ни оскорблял тебя, никогда не гляди на другой флаг, посвяти все помыслы своему флагу. Помни, мальчик, что за всеми этими людьми, за офицерами, за правительством, за самим народом стоит Родина, твоя Родина, и ты принадлежишь ей так же, как принадлежишь своей-матери. Стой за нее, мальчик, как ты стоял бы за свою мать, если бы на нее напали сегодня эти разбойники!

Я был перепуган сдержанной страстностью этой речи. Я пробормотал, что конечно, все это выполню, что я никогда не думал об этом. Он, казалось, не слышал меня. Он сказал почти шопотом:

— О, если бы кто-нибудь сказал мне это, когда я был молод!

Мне кажется, что это происшествие, о котором я никому не заикнулся, положило начало нашей дружбе. Он был очень добр ко мне. Мы часто беседовали с ним; бывало он вставал ночью, чтобы провести со мною мою вахту. Он привил мне вкус к математике, большей частью своих математических познаний я обязан Нолану. Он давал мне читать книги и помогал разбираться в них. Он больше никогда не возвращался к своей истории; то, что я рассказываю здесь, я узнал за тридцать лет от различных офицеров.

Когда мы расстались по окончании плавания, в Сент-Томасе, я был сильно опечален. Я был очень рад, когда встретился с ним снова в 1830 году. Позднее, когда я стал пользоваться некоторым влиянием в Вашингтоне, я использовал все свои связи, чтобы добиться его освобождения. Но с тем же успехом я мог бы хлопотать о призраке. В министерстве утверждали, что знать не знают никакого Нолана. Пойдите к ним теперь, они вам ответят то же самое. Возможно, что они в самом