Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По

Рассказывают, будто Нолан как-то встретился с Барром, который якобы посетил корабль в одном из средиземноморских портов с группой путешествующих американцев. Я думаю, что это басня или, точнее, легенда ben trovato[17], ибо рассказывающие ее обычно упоминают, как Нолан, проклиная Барра, спросил его, нравится ли ему быть Человеком без родины[18]. Насколько нам известно из биографии Барра, такого эпизода в его жизни не было. Я упоминаю эту историю просто для того, чтобы показать, как вокруг всякого необычного происшествия рождаются слухи и легенды.

Итак, злосчастное пожелание бедного Нолана было исполнено. Я знаю лишь одну судьбу злее этой. Это судьба тех, кто вынужден был покинуть свою страну, ибо умышлял ее погибель, и должен теперь наблюдать, как страна, освободившая себя от них и их предательских замыслов, цветет и Завоевывает славу. Разве не было страшное пожелание бедного Нолана — мы называем его бедным не потому, что его наказание было чрезмерно велико, а потому, что раскаяние его было слишком очевидно — пожеланием каждого Брэгга и Борегара, изменившего присяге солдата два года назад, каждого Маури и Бэррона, изменившего тогда же присяге моряка. Я не знаю, раскаивались ли они в своем деянии. Я знаю, что они совершили все, что могли, чтобы лишить себя родины, чтобы разорвать в клочки и развеять по ветру все почести, воспоминания и надежды, связываемые с именем родины. Они осуждены теперь влачить оставшиеся дни своей жизни по всяким Болоньям и Лейстер-скверам, цепляясь друг за друга, и назначенная им кара включит не только муки Нолана, но презрение и ненависть каждого, с кем столкнет их судьба. Они этого пожелали, и пожелание их исполнено.

В то время как, написав все это, я обдумывал, не стоит ли мне предать мой рассказ гласности в поучение всем юным Ноланам наших дней, я получил письмо от Дэнфорса с борта «Леванта», посвященное последним часам Нолана. Оно разрешило мои сомнения.

Вот это письмо:

«Левант» 2º 2» C 131° W

Дорогой Фред,

Я стараюсь найти в себе силы, чтобы сообщить тебе, что бедного Нолана уже нет в живых. Я сблизился с ним в это плавание более, чем когда-либо, и вполне оценил твое теплое отношение к старику. Я замечал, что его здоровье пошатнулось, но мне не приходило в голову, что близится конец. Доктор последнее время постоянно держал его под наблюдением. Вчера он пришел ко мне и сказал, что Нолан болен и лежит в каюте, — а этого с ним не случалось, сколько я его помню. Он позволил доктору осмотреть себя, — в первый раз он пустил его к себе в каюту, — и просил его позвать меня. Силы небесные! — помнишь, какие дикие выдумки мы сочиняли о нем и о его каюте в старые дни на «Инпернпеде»? Так вот, я вошел в его каюту. Старик лежал на своей койке, улыбаясь, и протягивал мне исхудалую руку. Я огляделся вокруг, — каюта походила на святилище. Звезды и Полосы[19] были трижды обвиты вокруг портрета Вашингтона. Старик перехватил мой взгляд и сказал, слабо улыбаясь: «Вы видите, здесь у меня родина!» И он указал на стену в ногах койки, где висела нарисованная им по памяти карта Соединенных штатов, которую он всегда имел перед глазами. На ней были сделаны большими буквами странные надписи, от которых пахнуло давно минувшим. Территория Индиана, Территория Миссисипи, Территория Луизиана. Наши отцы, нужно думать, учились по такой карте.

— Дэнфорс, — сказал он, — я умираю. Я уже не вернусь на родину. Теперь вы можете говорить со мной об этом, не правда ли? Но молчите! Молчите! Сперва я должен сказать вам, вы это и так знаете, что на всем этом корабле, во всей нашей стране — да благословит ее бог! — нет более преданного родине сына, чем я. Нет другого человека, который любит каш дорогой флаг, как я его люблю, молится за него, как я молюсь, верит в него, как я верю. Дэнфорс, на нем сейчас тридцать четыре звезды. Я благодарю за это небо. Это вселяет в меня уверенность, что ни один Барр не добился успеха. О, Дэнфорс, Дэнфорс, каким страшным кошмаром кажутся эти мальчишеские бредни о личной славе, о личной власти, когда человек прожил такую жизнь, какая досталась мне! Но расскажите мне, расскажите мне что-нибудь, расскажите мне все, Дэнфорс, пока я не покончил счеты с жизнью.

Клянусь тебе, Ингэм, я почувствовал себя негодяем, что молчал перед ним все эти годы. Какие соображения щепетильности, какая боязнь риска могла меня заставить тиранить этого седоволосого мученика, искупившего всей своей жизнью бесчестный проступок молодости!

— Мистер Нолан, — сказал я, — я расскажу вам все, что вы захотите. Скажите только, с чего мне начать.

Его бледное лицо осветилось улыбкой блаженства. Он сжал мне руку и сказал:

— Да благословит вас бог! Назовите мне их имена, — и указал на звезды на флаге. — Последний, о котором мне пришлось узнать, был, Огайо. Мой отец жил в Кентукки. Я догадываюсь о Мичигане, Миссисипи и Индиане; Миссисипи должен лежать там, где находится форт Адамс. Вместе это составляет двадцать. Где же остальные четырнадцать? Уже не вздумали ли разделить старые штаты?[20]

Мне легко было начать разговор с этой темы. Я назвал ему имена новых штатов по порядку, как сумел, и он попросил меня снять со стены его прекрасную карту и нанести на нее карандашом новые названия. Он был счастлив, когда я рассказал ему про Тексас, сказал мне, что там умер его двоюродный брат; на карте был золотой крестик там, где была его могила. Он был очень доволен, узнав про Калифорнию и Орегон. Он сказал, что подозревал об этом, так как его никогда не пускали на берег на восточном побережье материка, хотя корабли стояли там подолгу. Потом он улегся поудобнее и, сияя счастьем, приготовился выслушать от меня часовой рассказ о событиях пятидесяти лет.

Как я хотел бы, чтобы на моем месте был действительно знающий человек! Я сделал все, что мог. Я рассказал об исходе Английской войны. Я рассказал о Фультоне