Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

— Мы с отцом думали, что ты бандит, — прошептала Фелипа.

— Почему?

— А деньги? — Фелипа посмотрела на него одним глазом и ещё крепче прижала руки к лицу. — Прости меня… Это я виновата. Я нашла их… Теперь отец боится отойти от дома. И не хочет говорить полиции. Откуда у тебя такие деньги?

— Ты увидела, как я их зарабатываю.

Фелипа отняла руки от лица и вскинула голову.

— За это платят столько?

— Я работал целый год, — сказал Эрнесто, посмотрев на неё. — И бросил. А теперь вернулся…

— Зачем тебе эти деньги?

Он улыбнулся, из глаз его застреляли знакомые Фелипе лучики.

— Это моя тайна!

— Скажи хоть мне, — попросила она.

— Знаешь, Фелипа, — ответил он, покачав головой, — мать внушила мне, когда я был ещё маленький, что лучше сначала сделать, а потом уж сказать… Чтобы никого не обманывать…

— У тебя хорошая мать, — сказала она.

— Самая хорошая… — подтвердил он. — И потом… У каждого человека должна быть своя тайна. Что-то интересное для других. Тогда и ему интересней жить, правда?

Фелипа не понимала, шутит он или серьёзно говорит. А он схватил её за руку и повёл в церковь. А там посадил на мягкий стул у алтаря и велел ждать. И весь день она ждала его, пока он работал. Иногда он оглядывался и улыбался ей. Она подавала ему и его помощникам тряпки, которыми они вытирали кисти, приносила воду, когда они просили. В полдень накормила их, сбегав за жареным мясом и фруктами. Но так и не спросила, почему это дева Мария, на которую она боялась взглянуть, похожа на неё… А может, это ей показалось?

Фелипа снова встречается с Фелипой

Потом они пошли в парк Палермо. Сюда приезжало много людей. Они гуляли по берегу озера, оставив автомобили и фаэтоны под деревьями. Фелипа и Эрнесто обогнули длинное озеро с каменными островками, иногда голыми, а иногда держащими плакучую иву, зелёное отражение которой лежало на воде, и зашли в гущу парка, где он походил на лес и где никого не было. В одном месте набрели на пустую детскую площадку и молча покачались на качелях. Это было так хорошо, как в детстве!

Вдруг парк кончился и потянулась улица, вся расцвеченная огнями. Фелипа и не заметила, когда стемнело.

— Пора домой.

— Нет, — сказал Эрнесто. — Я хочу показать тебе ещё кое-что… Пошли…

Даже на деревьях висели цветные лампочки. Дома стояли редко, далеко друг от друга, и стены их всё время меняли окраску: то были жёлтые, то фиолетовые, потому что откуда-то из-за кустов на них светили маленькие прожекторы сквозь цветные стёкла.

— Разве сегодня праздник? — спросила Фелипа.

— Тут всегда так.

— Для детей?

Эрнесто громко засмеялся над ней:

— Что ты! Только для взрослых!

Они свернули на дорожку, хрустящую гравием. Впереди засверкали стеклянные двери, у которых стоял швейцар. Фелипа остановилась, у неё замерло сердце. Она глянула на себя.

— Да, да, — сказал Эрнесто, цокнув языком, — это очень богатый ресторан! Сюда нужно другое платье, но ведь и я без фрака. Мы обойдём вокруг!

Швейцар у входа кивнул ему, почти поклонился. Они повернули за угол, подошли с тёмной стороны и постучали в маленькую дверь. Их пустили. Эрнесто весело здоровался со всеми, все его знали. Уселись они за столиком возле двери, которая не переставала качаться на пружинах, пропуская официантов с подносами, заставленными бутылками и едой. Боже, кому это носили столько всего! Дверь качалась и качалась… И официанты бегали и бегали мимо, исчезая там, откуда доносилась музыка.

Фелипа и Эрнесто сидели в коридоре, но еду им дали как всем, царскую. Она ещё не пробовала такого мяса — нежного и сочного. Настоящее асадо! С перцем! И бутылка холодного вина стояла на столе. Они пили, чокаясь, бокалами, как на балу.

— Что ты мне хотел показать? — спросила Фелипа.

— Иди сюда, — сказал он.

Она стала у двери, а он сзади приподнял её, чтобы она могла рассмотреть сквозь стекло.

В большом зале, среди столиков, танцевали. На полукруглом возвышении сидел оркестр. Чёрные волосы рассылались на голове пианиста, оттого что он всё время потряхивал ею, выделяя аккорды танго. А за оркестром…

Вся стена за оркестром была ярко расписана. Там девушки собирали с низких деревьев апельсины и несли корзины на плечах, куда-то вдоль стены. И первая, в красном платье, похожая на святую Марию в церкви… опять напоминала Фелипу! Казалось, она вот-вот сойдёт со стены в зал, чтобы встретиться с настоящей Фелипой. Мимо сновали официанты, то и дело загораживая ту Фелипу от живой. Эрнесто опустил её на пол… Тогда Фелипа повернула к нему пунцовое лицо.

Ей хотелось скрыться, бежать, как утром она бежала из церкви. Она боялась, что её узнают, и сгорала от стыда.

— Ты не нашёл в городе девушки получше меня? — сказала она как можно злее.

— И не найду.

— Э!

Оказывается, она кричала. Официанты оглядывались на неё, один даже спросил:

— Кто это?

А Эрнесто ответил:

— Моя невеста.

Какой же он всё-таки был шутник! На него нельзя было долго сердиться. Фелипа рассмеялась, сев за столик, и Эрнесто смеялся вместе с ней. К ним подошёл пианист с рассылающейся шапкой волос, которые он нет-нет да поправляя рукой. Эрнесто снова весело назвал Фелипу своей невестой, а про него сказал:

— Это великий музыкант и мой друг Хуан Карриль! Ты ещё не раз услышишь его имя.

Хуан поклонился ей и спросил Эрнесто:

— Кажется, ты не читал сегодняшних газет?

— Нет, Хуан! Я давно их не читаю. Что там — они всё ещё ругают меня или хвалят, как прежде?

Хуан вынул из кармана газету и тихонько положил на стол перед Эрнесто. В верхнем углу страницы Фелипа увидела фотографию толстого человека в больших очках. Она была обведена траурной рамкой. Эрнесто сразу изменился в лице.

— Боже мой! — прошептал он и сложил газету.

— Это его отец, — шепнул Хуан Фелипе.

Глаза Эрнесто стали огромными. Они смотрели мимо всех. А дверь качалась и качалась…

Фелипа почувствовала себя виноватой. Будто это она приносила Эрнесто несчастье. Она помогла ему остаться в порту, и он поссорился с семьёй и Кармеллой. Из-за неё сегодня пришёл сюда, смешил её, а в это время уже оплакивали его отца…

Ей стало страшно. Она молча проводила Эрнесто до большого особняка на Санта-Фе, а там ему поклонился лакей в ливрее и закрыл за ним дверь.

А Фелипе подумалось, что теперь-то уж он останется дома, около своей матери, и не вернётся на