Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

В это время над портом качались грязные дымы.

Эрнесто вернулся перед тем, как совсем стемнело.

— Сын мой, — сказал священник, сильно шамкая и обводя рукой картины на стенах, — всё это не доводит до добра. Человек должен надеяться на бога и лик бога держать в своей душе и на стенах своего жилища, чтобы не забывать о том, кому вверяет все свои надежды.

— Нет, — ответил Эрнесто, устало садясь на скрипучую кровать рядом со священником, — позвольте мне не согласиться с вами, святой отец. Человек может надеяться только на себя. А бог… — и Эрнесто посмотрел на свои картины, — он ничего не даёт этим людям…

— Нельзя требовать от бога больше, чем он даёт, — сурово одёрнул его папаша Лассар. — Это грех.

— Я ничего и не требую от него, — с улыбкой сказал Эрнесто. — Значит, я безгрешен?

— Грех жаловаться на бога!

— Я не жалуюсь… Бог дал мне богатых родителей и кисти. Я взял только кисти. И я доволен. У меня нет греховных мыслей, святой отец.

— Не было бы греховных дел! — сказал папаша Лассар, вспомнив про деньги.

— О, нет! — успокоил его Эрнесто. — Наоборот, отец. Я вернулся к святому делу, от которого весной отказался…

Папаша Лассар заинтересованно наклонился к нему:

— Не могу ли я узнать, о чём ты говоришь, сын мой?

— Я расписываю собор Святого Франциска, — ответил Эрнесто, — и за это получаю большие деньги.

Он говорил так просто, что папаша Лассар поверил ему. Может быть, потому, что первый долг священника — верить. А может быть, потому, что у него было доброе сердце. Он даже сказал:

— Богоугодный труд достоин похвалы.

— Помог бы мне бог!.. — вырвалось у Эрнесто.

— Чего ты хочешь? — спросил папаша Лассар.

Эрнесто ответил не сразу.

— Я хотел бы, чтобы дети ваших прихожан, святой отец, ходили в школу, а не только в церковь.

Папаша Лассар рассердился и надулся.

— Школа и церковь в нашей стране, слава богу, неразделимы, — сказал он, свистя и шипя сквозь свои два зуба. — Образование находится в руках церкви. Разве ты не знаешь об этом?

— Это правда, святой отец, — ответил Эрнесто. — Я сам каждое утро надевал синий халатик и белый фартук и бежал в школу после того, как мать целовала меня в лоб. В синем халате, похожем на маленькую сутану. И с синим бантом на груди… Почему же эти банты церковь жалеет для детей, растущих здесь?

Святой отец почмокал губами.

— Э! — воскликнул он, как рыбак. — За школу ведь надо платить, сын мой. А откуда у них деньги? — И он показал на картины, с которых смотрели рыбаки и грузчики. — Так что церковь жалеет их. Каждому — своё!

Эта фраза удалась святому наставнику, и он поднялся. Из-за своих зубов он привык не говорить лишнего и гордился каждой крепкой фразой. Подбирая из-под дрожащих ног сутану, он спустился с лестницы во двор и сказал хозяину дома:

— Не волнуйтесь, Хосе.

Но старого лодочника не так-то просто было успокоить.

На другой день впервые за много лет Хосе Молина не отвязал своей лодки от столба на причале и никого не повёз через реку. Фелипе он пожаловался, что болит поясница. Фелипа даже собралась растереть её нагретым маслом, но отец оттолкнул её руку:

— Отстань. Я здоров!

— Почему же ты остался дома?

— Э! — воскликнул Хосе Молина. — Такие деньги! Кто-то должен их стеречь. А ты беги за ним и проследи, куда он ходит!

И Фелипа побежала.

У каждого своя тайна

Фелипа долго ехала в одном трамвае с Эрнесто, следя за его соломенной шляпой из окна другого вагона. Трамвай пересекал весь город, а Эрнесто всё не сходил.

А городу не было конца.

Буэнос-Айрес — старый и молодой. В каменной глубине его теснятся дома испанских колонизаторов, и улицы там такие узкие, что по ним с трудом пробирается фаэтон извозчика, а распахнутая дверка перегораживает тротуар. На некоторых улицах можно чуть ли не за руку поздороваться из окна в окно, через дорогу.

Но сквозь эту давку древних домов там и тут пролегли молодые проспекты — широкие, прямые, длинные, сияющие витринами магазинов и пестрящие цветными росписями реклам. На проспектах стоят рослые пальмы, и тут столица похожа на парк.

Есть чем полюбоваться! Самая большая в мире площадь — целая пустыня среди домов — в Буэнос-Айресе. Самая длинная в мире улица — Ривадавиа — чуть ли не сплошь стеклянная, вся в витринах, в Буэнос-Айресе. Самый красивый парк — Палермо, где деревья омбу обнажили корни, похожие на разбегающиеся ручьи, и раскинули вокруг себя вечную тень, способную укрыть добрый посёлок, этот парк тоже в Буэнос-Айресе. Чего только нет в Палермо! Тут зреют итальянские лимоны и цветут японские вишни.

Есть чем гордиться Буэнос-Айресу!

Есть о чём ему плакать.

Рядом с белыми громадами, за высокими заборами, скрытые от глаз прохожих, стоят лачуги бедноты, и рои мух вьются над ними, как над помойками.

Фелипа смотрела вокруг и чуть не прозевала момент, когда Эрнесто соскочил с трамвая. Это было среди тихих вилл и деревьев, у горы. Фелипа потеряла бы Эрнесто из виду, если бы он не стал забираться в гору, на вершине которой стояла белая церковь. Она была высокая, да ещё стояла высоко, и её золотой шпиль сверкал в чистом небе.

Фелипа подождала, пока Эрнесто взобрался на гору и скрылся в церкви. Тогда и она пошла за ним. Долго стояла она у дверей церкви, пока набралась храбрости и осторожно вошла внутрь, потому что двери были приоткрыты. Как раз настолько, что в щель могла проскользнуть Фелипа.

Сначала она услышала свист, а потом увидела Эрнесто. Он стоял на подмостках у стены, свистел и быстро и сильно водил кистью. Ему помогали ещё два чудака в таких же заляпанных блузах. По стенам летали ангелы, и дева Мария держала голенького ребёнка, сидя у зелёного холма. А счастливые люди вокруг возносили к ней руки.

Фелипа вгляделась в деву Марию и невольно вскрикнула. Фелипа видела эту деву каждый день, когда смотрелась в зеркало. У девы Марии были её глубокие тёмные глаза, её густые брови и даже чуть-чуть вздёрнутый нос. Фелипа испугалась и вскрикнула — это вырвалось у неё нечаянно.

Эрнесто услышал и оглянулся. Она ещё больше испугалась и побежала на улицу. Он догнал её на задворках, где валялись камни от новостроек. Фелипа села на камень, закрыла лицо ладонями, точно пряталась от Эрнесто, а он присел перед ней на корточки.

— Зачем ты