Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

Изо всех дворов тянуло подгорелым оливковым маслом. Жарили рыбу к ужину.

А из кантины дядюшки Валенсио, где рыбаки и грузчики пили вино, слышались песни. Эта закусочная даже с виду была весёлая. Её деревянные ставни обклеили журнальными обложками с румяными лицами красавиц. Гитарист, которого дядюшка Валенсио держал для приличия, потому что какая же кантина без гитариста, сидел среди хрипящих людей и растерянно улыбался. В общем гаме его гитары никто не слышал.

Вот каким был порт, когда на набережной появился молодой человек в зелёной блузе и соломенной шляпе.

Ну и чудак!

Он расставил на солнцепёке большую, как у фотографа, треногу, но не стал фотографировать. Да у него и аппарата не было. К треноге он приладил доску с листом бумаги, возле себя, прямо на булыжнике, раскрыл ящичек с красками и кистями, набрал в стеклянную банку воды из уличной колонки и начал рисовать.

Сказать вам правду, всех он удивил!

Встать бы ему напротив лодки Хосе Молины, перевозившего людей на тот берег, и рисовать Фелипу! Дочка сухощавого лодочника сидела на ступеньке каменной лестницы, сбегавшей к воде, грызла кукурузу и громко и бессовестно зазывала прохожих в лодку отца. Многие сворачивали, не дойдя до пристани, где ждал их катерок под полосатым тентом, весь день пересекавший реку взад-вперёд. Потом эти несчастные, накрывшись газетами, гримасничали, страдая от солнца, пока Хосе Молина грёб, качаясь как маятник и долго шлёпая вёслами. Открытая нещадному солнцу вода нагревалась, будто в жаровне. Плыли, как по кипятку. Дышать нечем было…

А дочка лодочника сидела на берегу и зазывала новых пассажиров. Их привлекала не столько Фелипа, сколько цена. Лодочник брал вдвое дешевле, чем кондуктор на катерке. Но и сама Фелипа старалась быть привлекательной… Она носила красное платье. Чёрные, как корабельная смола, волосы перевязывала белой лентой, накрепко прижимая их немного повыше лба, так, что впереди они лежали плотно, а сзади рассыпались. В верхнюю петельку платья втыкала гвоздику и всем сеньорам, залезавшим в лодку, тоже давала по гвоздике…

Она сидела и кричала, не смыкая губ. А губы у неё были блестящие, потому что Фелипа всё время слизывала с них кукурузные хлопья. Каждый раз продавец сахарной кукурузы великан Рикардо Каруппо останавливался около Фелипы, смотрел на неё и восхищённо говорил:

— Ах, цветочек!

Его маленький сын, горбатый и хромой мальчик Бартоломе, подносил Фелипе кулёчек белых зёрен. Она насыпала из кулька полную горсть и кидала в рот, сверкая такими же белыми, как лопнувшая кукуруза, зубами, а Рикардо катил дальше свою гремящую тележку и по-детски кричал тоненьким голосом:

— Почёкло-о, почёкло-о!

И Бартоломе плёлся за ним, оглядываясь на Фелипу и звоня в колокольчик, пока тележка не заворачивала за угол…

Так нет же, этот, в соломенной шляпе, не стал рисовать Фелипу! И других женщин, которые пришли за рыбой, стояли и ждали, уперев руки в бока, он не замечал. И красивые парусники, которые приплыли по реке с апельсинами из Коррьентес, не интересовали его.

Он выбрал самых грязных и рваных людей. Да, он выбрал грузчиков угля!

На каждый пароход таскали не только мясо, или гроздья бананов, или апельсины, но и уголь тоже, чтобы кормить топки в пути. Без угля не поплывёшь. Грузчики были рослые — попробуй-ка поднять корзину с чёрными кусками, которые тяжелее камня. Ивовые прутья корзин быстро перетирались от тяжести, и чёрная пыль сыпалась на шеи, на спины, на одежду грузчиков. А стоило раз спуститься в трюм и вывалить там свою ношу, так уж назад вылезали совсем чёрными.

Самый молодой грузчик подошёл, бросил рядом с красками корзину и сказал:

— Эй, парень, подожди до вечера, я умоюсь и напялю на себя пиджак в полоску, тогда малюй сколько влезет! Ты думаешь, у нас не во что больше одеться? — Он подёргал себя за рваньё рубахи, и она совсем расползлась, обнажив бугристую грудь, а он засмеялся. Красные от угольной пыли белки его выпуклых глаз загорелись на солнце.

— Как вас зовут? — спросил незнакомец.

— Селестино, — ответил грузчик, поднял корзину и закинул за плечо, чтобы уйти, но художник попросил:

— Стойте! Вот так!

Селестино остановился, крикнул:

— Катись отсюда, пока я тебе не дал по шляпе! — и уже замахнулся кулаком, но художник погрозил кисточкой. Этот парень или с ума спятил или не слышал его.

Селестино стоял и разглядывал незнакомца, а тот сорвал с доски лист, нацепил новый и начал рисовать Селестино. В рваной рубахе, с голой грудью, на которой мышцы круглились, как булыжники на мостовой, с корзиной за плечом.

Конечно, можно было дать ему по шляпе, но уж очень он был немощный. Бледные и худые, словно выутюженные щёки, глазки в щёлках… мелкие, но цепкие. Они пригвоздили Селестино к месту и держали как на привязи. Зелёный бант под острой косточкой кадыка на горле художника вздрагивал, а уголь, которым он размашисто водил по бумаге, резко шуршал.

— У тебя тоже уголь? — удивился Селестино.

— Ага.

Селестино постоял ещё немного, затоптался.

— Э, мне некогда! — и пошёл, отирая ладонь о мотню грязных брюк.

Тогда к художнику приблизился бровастый лодочник Хосе Молина, который для этого не поленился вылезти из лодки среди дня, чего раньше никогда не делал. Парень в соломенной шляпе улыбнулся ему. Но Хосе Молина сердито спросил:

— Ты зачем обижаешь людей, мерзавец?

Женщины, столпившиеся за спиной художника, зашумели:

— Что ты, Хосе?

— Разве Селестино был когда-нибудь таким красавцем? Посмотри-ка!

Хосе не спешил. Он разжёг табак в своей тонкой трубочке, небрежно подымил и нехотя покосился на работу художника из-под низкого козырька мятой кепки.

Селестино стоял во весь рост. Он был и похож и не похож. Он был как Селестино и как памятник полководцу. Весёлый и живой, будто сейчас швырнёт с плеча корзину и пойдёт оттаптывать ногами карнавалиту. И при этом в нём было столько торжественности и силы, что Хосе даже подавился дымом.

— Н-да, — откашливаясь, сказал он с усмешкой. — Ничего себе Селестино! Фелипа! Иди посмотри на Селестино. Генерал Марти, да и только!

Фелипа стряхнула с красного подола остатки белых кукурузных хлопьев, встала и подошла. Тонкий возглас вырвался у неё, когда она посмотрела на Селестино. Неизвестно, что она сказать хотела. Только спросила:

— Вы ещё кого-нибудь будете рисовать?

— Да, хотел бы. Я…

— Эй, Селестино! — перебил Хосе, заметив вдали грузчика. — Иди-ка сюда!

Но тот отмахнулся, сгибаясь под набитой углем корзиной, вытер пот со лба и засеменил дальше. Под огромными корзинами на плечах все грузчики