Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

class="p1">Мама Сильвы сидела в кресле неподалёку, и девочка побежала к ней. Как видно, хотела сказать, что их самолёт вот-вот полетит. Не улетел бы без них и без Самбы!

Туристы побежали за Сильвой.

— Простите, — сказал один, — простите, нам кажется…

— Кажется, — перебил его товарищ, — Сильва сказала по-армянски: «Мама».

Женщина вскочила с кресла, в волнении схватила туристов за руки и закричала тоже по-армянски:

— О, вы из Армении?

— А вы, а вы? — спрашивали её.

Радио повторило, что пассажирам на Прагу пора в самолёт.

— Я тоже армянка, — говорила женщина, не отпуская туристов. — Подумайте, какое несчастье — всю дорогу, всю ночь быть вместе и не сказать друг другу ни слова! А теперь, за минуту до полёта… Какой ужас, какое горе!

Она не спрашивала, она спешила рассказать о себе.

Когда-то давным-давно, когда турки из-за гор набегали на богатые долины Армении, жгли дома и убивали людей, её родители бежали в Грецию. Много армян рассеялось по свету. В Греции она родилась и выросла. Беженцам там жить трудно. И однажды, отчаявшись, она уехала с подругой в Бразилию. Ведь всегда кажется, что счастье далеко…

Теперь вот, за много лет, она собралась навестить родных в Афинах. Отец Сильвы с утра до вечера на работе. Дом будет на замке. Пришлось и Самбу брать с собой. Сильва её очень любит.

— А Сильва родилась в Бразилии?

— Да… Но первое слово, слово «мама», она сказала по-армянски. На родном языке.

Самолёт, вылетающий на Прагу, уже завёл моторы. Женщина, и Сильва, и Самба проводили двух туристов до взлётного поля. Они как взялись за руки в аэропорту, так и не разжимали их. Ах, как хочется расспросить про родные края! Но время не остановишь.

Женщина стояла у края взлётного поля и плакала. Сильва махала рукой. Самба преданно виляла хвостом и смотрела неподвижными глазами вслед людям, которые почему-то уходили.

А туристы кричали, пока их голоса ещё были слышны в шуме самолётных винтов:

— Приезжайте домой! Приезжайте домой!

И домом тут был не крошечный кусочек пространства и воздуха, накрытый крышей. Не две и не три комнаты за дверью. Домом была родная страна.

Хорошо путешествовать. Но у каждого на земле есть край, о котором везде помнит сердце и к которому оно отовсюду рвётся. И счастье, если навстречу сердцу летит родная земля.

Повесть

Старый чудак

От автора

Как-то в столице далёкой Аргентины, Буэнос-Айресе, гуляя, мы попали на разноцветную улицу. По обе руки от нас стояли голубые, оранжевые, лимонные, красные дома. Невысокие, в два-три этажа. У некоторых каждый этаж был другого цвета. И скамейки у каменных заборов, и калитки, и даже перила наружных лестниц, прилипших к домам, были раскрашены по-разному.

Улица выходила к реке с каменным берегом, у которого толклись маленькие лодки и стояли большие океанские корабли, а на мутной воде плавала апельсиновая кожура. Мимо разноцветных домов шли, не обращая на них внимания, люди в потёртых куртках. Это были портовые механики, грузчики, рыбаки. Прачки несли от реки бельё в корзинах, сплетённых из ивовых прутьев. По раскрашенной улочке…

У неё не было названия. Вернее, она так просто и называлась — Улочка. По деревянным лесенкам скакали дети, а на мостовой стояла тележка горбатого и хромого старичка, торговавшего сахарной кукурузой. Седенький, он звонил в колокольчик и кричал до смешного тонким голосом:

— Почёкло, почёкло!

Улочка жила как обычно.

Откуда она взялась, такая?

Мы спросили у продавца сахарной кукурузы. Вместо ответа он послал нас в школу на набережной. А в школе…

О ней я и расскажу. Хочу предупредить, что имя её создателя изменено. Одна встреча с ним не позволила узнать всех подробностей его жизни и послужила только поводом для моего рассказа. А главные события не выдуманы. Школа и сейчас стоит на набережной старого порта. Разноцветная Улочка, играя на солнце, бежит за углом, как в сказке. И завещание художника, приводимое мной в конце рассказа, дословно повторяет подлинный документ, такой великодушный и печальный…

Но зачем спешить к печальному концу? Начнём сначала.

Незнакомец в соломенной шляпе

Однажды утром на набережной появился странный человек. Раньше здесь таких и не видали. На нём были жёлтые ботинки, узкие серые штаны из вельвета, длинная зелёная блуза со складками и соломенная шляпа. Волосы у него тоже были длинные, чуть ли не до плеч, и свисали сзади из-под шляпы, как у девушки.

В то время — а это было давно — порт жил менее шумной жизнью, чем теперь. Редкий дым в небо поднимался из труб грузовых пароходов. Пассажирские сюда никогда не заходили. Пассажиры могли бы испачкать руки о мазутные потёки на перилах причальных сходен, а к их щегольским ботинкам и туфелькам прилипла бы вонючая рыбья чешуя, которой была усыпана вся набережная.

Река открывала свою пасть в океан, и туда уходили довольно грязные корабли, после того как их загружали красноногими мясными тушами или корзинами с фруктами.

В неоглядных просторах Аргентины, пампах, по грудь в траве, пасся скот. Люди помещиков, ловкие ковбои — гаучо, на всём скаку накидывали на рога и шеи полудиких быков и коров крепкие петли лассо. Потом гнали на бойни. А потом…

Грузчики несли и несли по шатким сходням в трюмы кораблей разрубленные туши. Их ждали в мясных лавках Нью-Йорка и Парижа. В трюмах было холодно. Но грузчики вытирали лбы цветными платками, непрерывной цепочкой выбираясь из трюмов, как из подземелий, а навстречу им двигалась другая цепочка, сгибаясь под ношей. Рогожи, постеленные на спины, были в пятнах крови и пота.

В сезон фруктов на волнах, играя красками, качались зелёные хвосты ананасов и яркие зайчики апельсиновой кожуры. Шла погрузка, матросы ели фрукты и бросали очистки в воду. Они бросали столько, что медленная река не успевала выносить радужный мусор в океан.

Воздух становился сладким от аромата апельсинов и бананов.

И ещё — остро пахло рыбой, когда возвращались лодки с океана.

Вечерами живую рыбу продавали лавочникам и хозяйкам тут же, на булыжнике набережной. Из плетёных корзин на булыжник сочились жирные струйки с чешуёй. Назавтра чешуя высыхала и взметалась ветром, как конфетти после карнавала. А пока, гремя железными ободьями по булыжнику, в город уезжали повозки, и рыбы в корзинах били