Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

Набрав в подол платьица тополиной мягкой ваты, сдобрив ее слюной, на которую был щедр проголодавшийся к обеденному времени организм, Танюша вспотевшими ладошками слепила-таки некое кривобокое подобие снеговичка размером с мелкого пупса. Она подивилась минуту на уродца, но переделывать не решилась, а осторожно, как Бабасину конфетницу из синего чешского хрусталя, понесла на улицу Циолковского.

Круглая чугунная дверца в снеговиковый ад была отодвинута в сторону, рядом стояли двое огромных рабочих в грязных зеленых комбинезонах и напряженно пялились в отверстие люка.

«Ша-а-анежкин!» – сжалось в комочек Танюшкино сердце.

Дядьки увлеченно бросали в люк какие-то непонятные Танюше реплики, активно размахивали большими загорелыми руками, давали «туда» советы, сдабривая речь запрещенными Бабасей словами. Наконец из люка появилась чумазая усатая физиономия. Танюша замерла. Физиономия сплюнула на асфальт и заулыбалась, обнажив неожиданно белые зубы.

– Всё, мужики! Доделал. Теперь в контору и пожрать!

Рабочие вытащили из люка товарища, грязнющего с ног до головы, но такого счастливого, что редкие прохожие, пересекавшие мелкими перебежками улицу от тени до тени, невольно улыбались, глядя на мужичка. Вся троица присела у длинного деревянного ящика и с шумом принялась копошиться в инструментах непонятного предназначения. Танюша подошла к краю открытого люка и осторожно заглянула в глубь темной, пахнущей землей, лужами и затопленным подвалом дырищи. Журчания слышно не было, и эта непривычная тишина насторожила Танюшу.

– Ша-ааанежкин! – шепотом позвала она. – Ты здесь? Я куклёныша принесла. На тебя похож!

Пугающая пустота дохнула на нее сыростью.

«Эх, жаль, Шанежкин неправильным снеговиком оказался!» – с горечью подумала Танюша.

Это все из-за того, что шляпы лишился. Да не простая шляпа-то, а будто английский котелок, как у Чарли Чаплина. Ведра тогда кончились, но Танюшка раздобыла мелкий дырявый тазик. Из-за этого-то котелка мальчишки-дураки и дразнили его буржуем и английским шпионом. Но, как бы то ни было, лишаться шляпы до весны никак нельзя. Это все равно что потерять пионерский галстук.

Танюшка шмыгнула носом и снова заглянула в люк.

«А был бы правильным, стал бы тучкой или облачком. Дунула бы на куклёныша – и полетел бы он к нему в небо, за компанию с парашютиками одуванчиков…»

– Девочка, отойди от люка! – пробасил дядька в комбинезоне, да так громко, что Танюшка шарахнулась в сторону, споткнулась о крышку и выронила своего кривенького пухового пупса-снеговичка.

Тот распался на составные части, и легкий ветерок подхватил белые комочки, закружил их, смешал с тротуарной пылью и унес куда-то в сторону Фонтанки.

– Ратникова! – послышался веселый мальчишеский окрик.

Несколько ее одноклассников, окруженных вездесущей малышней, орущей комариной тучкой свернули с проспекта Огородникова на улицу Циолковского и замахали ей руками. В центре тучки, продев худую ногу со смазанной зеленкой коленкой под рамой взрослого велосипеда, катился Митька Щукин. Велосипед наклонялся из стороны в сторону, детвора галдела, отпугивая дремавших в тополях разморенных воробьев.

– Ратникова! – Щукин слез с велосипеда, и тут же следующий по очереди счастливый пацаненок поставил пыльную сандалию на педаль. – Тебя бабушка зовет. Беги давай, лицо у нее такое красное. Накажет, наверное, тебя за что.

Танюшка вскрикнула и побежала в свой двор, на ходу пытаясь сообразить, за что ее Бабася может выдрать. Постель убрала, в кухне не насвинячила, кран закрыла плотно, соседский таз в коридоре ногой не пинала. Вроде.

Бабушка стояла во дворе, большая, в длинном переднике поверх цветастого халата, и держала в руке листок бумаги. Едва завидев внучку, развернулась всем корпусом и, приложив бумажку к необъятной груди, тихонечко завыла.

– Таня! Поди сюда, девочка!

Она подошла, бабушка прижала ее голову к своему туловищу огромной пятерней. Танюшка почувствовала, как шаркают по затылку пальцы, всегда розовые, как ветчина, со вспухшими суставами, в мелкую белесую сеточку от постоянного дрызганья в воде.

– Бабасечка, что случилось? – почти шепотом вымолвила Танюша.

– Дед Бубенцов помер.

Бабушка отпустила внучкину голову и помахала ей перед носом листком.

– Телеграмма вот из Судака. Царствие ему небесное!

Танюшка усиленно заморгала, глядя на Бабасин колбасный румянец во всю щеку – в неровных пятнах, с белым жирком, как у вареной «Любительской», спускавшийся со щек на шею и вниз, к вырезу на халате. Смысл сказанного не совсем был понятен. Показалось, что есть где-то какие-то бубенцы и у бубенцов тех имеется дед. Так этот дед как раз и помер.

* * *

– Ну помнишь, он еще тебя на ноге качал? А ты ему, козявка, штанину опи́сала.

Танюшка смутно припоминала морщинистые сучковатые пальцы, за которые она хваталась кулачками, чтобы не упасть. И ногу – длиннющую, в клетчатом шлепанце… Качаться на ней неудобно…

Ей было стыдно, но, кроме ноги и пальцев, всего остального деда она, как ни силилась, так вспомнить и не смогла.

– Они с Мусей в пятьдесят шестом приезжали, тебе три стукнуло. Неужели не помнишь?

– Бабась, а ты себя в три года помнишь?

– А не было мне трех-то годиков. Я сразу отроковицей родилась, – весомо молвила бабушка.

Танюшка никогда не могла угадать, в какой момент Бабася шутила, а в какой говорила серьезно. Такой уж был у нее характер.

Дед Паша, а точнее Павел Григорьевич Бубенцов, приходился Танюше двоюродным прадедом. «Ушел с миром», как повторяла Бабася, на девяносто восьмом году жизни, пережив и свою престарелую дочь Мусю, и многих из младшей родни. Жил в Судаке с внуком Борей и его женой, тоже разменявшими последнюю предпенсионную пятилетку. Работал до войны инженером на симферопольском авторемонтном заводе, стариком уже сбежал на фронт, вернулся с медалью, после войны чинил лодки и мастерил детишкам механические игрушки. Дамский пол уважал и не матерился, чем выделялся среди местных. О смерти не думал. Крепкий был. Хотел дождаться столетия. Не получилось.

О Бубенцове в семье Ратниковых говорили мало: сказался несносный характер Бабаси, сумевшей поругаться со всей крымской родней. Но смерть Павла Григорьевича как-то примирила ее с существованием «той базарной ветки» и даже нагнала слезу под очки.

Танюшке же за всю ее жизнь ничего не рассказывали о прадеде, потому что сидел при Сталине как «английский шпион».

«Рано еще девку семейной биографией загружать, – упорствовала Бабася. – Придет времечко анкетки заполнять, тогда и узнает».

– Дед Паша, матери братец, дядька мой то есть, единственный среди Бубенцовых нормальный-то и был. Мир его праху. Шебутной, гусар, горячая кровь. Жену свою первую, Анку, выкрал.

– Как – выкрал? – удивилась Танюша.

– А вот так.