Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

Томительный запах жареных вокзальных пирожков, сумки, баулы, тюки и ее маленький фибровый чемоданчик с полуоторванной наклейкой «Ратникова Таня. 5-й отряд». Незнакомые люди, пахнущие по́том, духота и обрывки чужих разговоров. Первый в ее жизни поезд дальнего следования. Она загадала: вот закончится лента перрона и скучных бетонных плит, тянущихся до конца территории вокзала, где разбегаются в разные стороны, как тропинки в лесу, блестящие рельсы с полосатыми ребрами шпал, и наступит «начало юга». Она смотрела в окошко, боясь пропустить этот момент. Поезд набирал скорость – и все замелькало, запестрело.

Женщина с верхней полки свесила голые белые ноги, и они качались долго-долго в такт вагонному ходу перед глазами. Ее натертые обувью до малинового цвета выпирающие круглые косточки-шишки у больших пальцев напомнили Танюшке вишни, которые соседи привозили с Украины.

«Вот так, наверное, на юге и висят на деревьях ягоды – прямо у носа», – думалось ей, и невероятно хотелось наконец приехать.

Юг подбирался к Танюше постепенно, сначала дохнув вязким воздухом из открытых дверей где-то в районе Курска. А воздух совсем не такой, как в Ленинграде, – а как будто стоишь у решеток вентиляции метро, у «Техноложки», и проходящий состав гонит теплый плотный поток в лицо; и запах горячего дегтя от промазанных шпал не такой, как возле котельной на Обводном канале, – другой, терпкий. Затем юг постучался в душу харьковскими прозрачными абрикосами, запорожской желто-розовой черешней и мелитопольскими помидорами – мясистыми, с «пумпочкой», которые Бабася умудрялась покупать на недолгих стоянках. И наконец, большим, обожженным солнцем Симферопольским вокзалом, плакатами с улыбающимся Гагариным на каждом углу, бабушками с тыквенными семечками, загорелыми цыганскими детьми в пестрых штанах и красивыми большими военными в отутюженной новой форме.

До Судака ехали на автобусе, и Танюшку жестоко укачало. Бабушка раза три колотила локтем в стекло водительской дверцы, и усатый черноглазый паренек послушно выпускал встревоженную маму с зеленой дочкой на обочину. Бабася же оставалась внутри, сторожила вещи и следила, чтобы без них не уехали. Потом кто-то из пассажиров догадался дать девочке корку черного хлеба с солью под язык, и тошнота мгновенно отступила.

От центральной автобусной остановки до места шли сорок минут пешком – по немилосердному солнцепеку, с вещами и лишь примерным представлением направления. Бабася дала родственникам телеграмму о приезде, чтобы ждали. Но конкретного времени не указала: не думайте, мол, встречать. Ратниковы гордые, Ратниковы доберутся сами. И добрались, полуживые, когда уже начинало темнеть.

Дом Бубенцовых был деревянный, двухэтажный, с двумя верандами и резным кружевом ставень, утопающий в грушевом саду. Танюшка слишком устала, чтобы впитывать всю эту красоту. Лишь твердила себе: «Это юг», но глаза ее слипались, и осознать в полную меру, что она «уже совсем-совсем точно на юге», так и не смогла. Мама с Бабасей оставили ее во дворе, наказав сидеть на чемоданах, сами же «пошли здороваться». Послышались возгласы, шум, в двери показались встрепанные головы, с крыльца скатилась, как колобок, толстая женщина в ночной рубашке и бросилась к Танюше.

– Да что ж не сообщили-то! Да мы б встретили! Да какие ж молодцы, что приехали деда помянуть! – запричитала она и принялась тискать Танюшку, как тряпичную куклу, от чего ее снова замутило. – Девуленька моя! Какая большая! А худю-ю-у-ущая! Коленки торчат! Не кормят тебя Ратниковы? Слышь, Ася, оставь мне внучку на месяцок – поросеночком будет.

Бабася что-то хмыкнула с крыльца. Танюшка же поросеночком откармливаться вовсе не желала.

Гостеприимная хозяйка оказалась тетей Зиной, Бабасиной седьмой водой на киселе. Их накормили чем-то обильным и жирным, уложили спать на веранде. Танюшка вглядывалась слипающимися глазами в окно с ромбиками цветного стекла и дивилась крымской луне, обнюхивающей флюгер дома напротив. Луна показалась ей огромнейшей, похожей на бледно-лимонное блюдо. Узкие, как кухонный нож, облака, перерезавшие ее пополам, придавали ей сходство с лицом снеговика – с бровями и усами. И форма головы по-снеговиковски идеальная! Это потому, что, как говорит мама, в Крыму все, ну просто все больше и сочнее. Нет, в Ленинграде совсем другая луна! Скромная, что ли, похожая на вылитую из поварешки на шипящую сковороду смесь для блинов. И размера такого же.

Уже совсем засыпая, Танюша вдруг заметила висящий на стене веранды портрет в громоздкой раме под стеклом, по которому скребли лунные и фонарные блики. В груди похолодело.

– Мамуль! – прошептала Танюшка.

Мама крепко спала.

– Бабась!

– Чего тебе? – отозвалась бабушка.

– Кто это там?

– Где?

– Ну смотрит на меня со стены.

Бабася приподнялась с раскладушки.

– Дед Бубенцов это. Ишь пялится!

– А почему на нем котелок, как у Чарли Чаплина?

– Потому что джентльменом был. Спи давай!

* * *

Утро следующего дня для всех началось в пять – с суеты, большой, как и все южное, и суетой же закончилось. Бегали взад-вперед незнакомые люди, женщины трясли бумагами, переругивались. Танюшке второпях дали вареное яйцо и целую миску творога. Мама стояла во дворе в темном платье, в котором Танюша помнила ее на Новый год, в косынке поверх наспех сооруженной «бабетты», внимала распоряжениям незнакомого смуглого мужчины с усами, похожего на Чапаева. Бабася и три женщины ее возраста в черных платках шумно спорили, размахивали руками, одна из них постоянно крестилась. Несколько раз до уха Танюши долетало слово «наследство». Истошно пищал волнистый попугайчик. На клетку накинули тюлевую салфетку, чтоб замолк, но птица клювом через прутья втащила ее к себе, наступила победно сверху лапкой и продолжала играть всем на нервах надрывным верещанием. Щекастый полосатый кот обозревал происходящее, сидя у косяка двери и комментируя всеобщую беготню сиплым мявом. В конце концов на него опрокинули кисель, и кот выдал высокий чистый звук.

– Дурдом, – очень к месту сказал чей-то голос.

Солнце поднялось быстро. Несколько женщин остались в доме готовить еду для поминок, все остальные во главе с «Чапаевым», оказавшимся дядей Борей, двинулись к маленькому моргу городской больницы, где долго ожидали во дворе. Вынесли гроб, погрузили в заднюю дверь неказистого автобуса с черной полосой на желтом боку и пешком пошли за ним на кладбище. В этом последнем для деда пути и крылась важная часть таинства прощания, как объяснила тетя Зина, – медленно вышагать знакомой тропой позади почившего и по дороге вспоминать о нем хорошее. Да, конечно, положено на руках гроб нести, да где уж, времена, поди, не те.

Уже в десятом часу солнце припекало немилосердно. Под ноги попадались жердели и сливы-дички, наступать на которые было боязно – а вдруг деревья обидятся.

На Танюшу