Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

обтирали спиртом, давали выпить горькие лекарства. Смуглый доктор в белом халате щупал миндалины прохладными пальцами, Бабася кормила ее с ложечки сладкой рисовой кашей… И еще в комнате толпились снеговики, они робко стояли в дверях и не таяли, только осторожно справлялись о здоровье девочки.

На третий день температура спала, и снеговики деликатно удалились, на прощание приподняв котелки.

Бабася, считавшая, что жара была причиной болезни внучки, наскоро с боем раздобыла обратные билеты в Ленинград – помог папа странного Гарика, работавший кем-то важным в буфете Симферопольского вокзала. Снова нашел свое место под полкой в душном вагоне Танюшин фибровый чемоданчик, уныло прикусив челюстью лямку ситцевого купальничка, так и не узнавшего южного моря. Мирно дремали завернутые в дареные крымские полотенца помидоры и абрикосы. Юг прощался с Танюшей трепетно, как с родной, махая ветками высоких тополей и кипарисов, пуская белокрылых мотыльков в окно вагона во время недолгих стоянок. Она была еще слишком слаба, лежала на протяжении всего пути на полке и лишь изредка доставала из нагрудного кармана завернутую в толстую вощеную бумагу английскую фотографию и тихонечко пела деду и элегантным снеговикам песни с хромой рифмой про несчастную любовь – те самые, какие пели они с подружками обычно после отбоя в лагере.

* * *

На улице Циолковского продолжались ремонтные работы, и дядьки в зеленых комбинезонах протащили длинный, как удав, черный шланг из пасти знакомого люка до подвала ближайшего дома. Неподалеку дребезжал, содрогаясь всем организмом, трансформаторный фургон.

– Ша-а-анежкин! – перекрикивая грохот, позвала Танюша, наклонившись над полуоткрытой вафельной крышкой люка. – Я тебе про деда Бубенцова расскажу…

Она повертела над дырой фотографией. Шанежкин призывно заурчал, полоская в глотке булькающие звуки.

– Девочка, что ты делаешь у люка? – вырос рядом прокопченный усатый рабочий.

– Я с джентльменом разговариваю.

Танюшка выпрямилась и, слегка приподняв выцветшую тюбетейку, словно это был котелок, гордо удалилась.

Скоро, очень-очень скоро придет зима. А пока она спит, копит силы в тягучий июньский полдень, набивает облака, как подушки, легким пухом, который превратит потом в гранулы белого материала, идеального для фантазии скульптора. Осталось подождать каких-нибудь сто пятьдесят дней до первого снега. А если повезет, то даже сто сорок пять. Скорей бы, скорей! Любимому городу нужны джентльмены.

Честное морское

Лёнька сидел за валиками и подушками бабушкиной оттоманки, сваленными домиком в углу, и изо всех сил втягивал голову в шею, стараясь уменьшиться в размерах.

Над его нехитрым убежищем нависла конопатая мордочка старшей сестры Райки.

– Вот ты где, противный мальчишка! Прячешься?

Райка встала руки в боки – вылитая копия бабушки Доры – и смотрела на Лёньку жестким инквизиторским взглядом.

– И ничего я не прячусь, вот еще! – буркнул Лёнька. – Колесико вот от грузовика закатилось.

– А ну, покажи колесико! – не унималась Райка.

– Отстань!

Лёнька вылез из-за подушек и гордо прошел через всю комнату к балконной двери, щелкнул старой латунной задвижкой, открыл обшарпанную створку и с хлюпом втянул морозный февральский воздух.

– Дверь закрой! Бабушка не велит. Еще холодно, а ты болеешь!

– Я поправился! Поправился! Меня же на завтра выписали!

– Сказано: закрой!

– Я шапку надену! И пальто! И варежки!

– До чего глупый ребенок! – сердито пожала плечами Райка, словно удивилась.

«Вот ведь не повезло человеку! – думал о себе Лёнька. – У всех сестры как сестры! А эта точно дятел: долбит и долбит с утра, скоро дырку в макушке выдолбит!»

Райка была на три года старше братца и считала себя непререкаемым авторитетом. В школе она училась во вторую смену, но с самого утра, как только уходили на работу мама с папой, а бабушка Дора оккупировала кухню, Райка натягивала школьную форму, завязывала под горло пионерский галстук и принималась за Лёнькино воспитание. «Сняла б платьишко-то, истреплешь!» – сетовала бабушка. Но Райка неизменно отвечала: «Форма дисциплинирует. Уроки помогает делать».

Вот это самое «дисциплинирует» как раз больше переносилось на младшего брата, чем помогало ей в уроках. Сестрицыно дисциплинарное воспитание Лёнька в полной мере вкусил в последние две недели, когда впервые за свои неполные девять лет заболел «по-серьезному» – с болью в горле, высокой температурой, бабушкиными грушевидными банками и противным горячим молоком с пенками. И нет бы наслаждаться освобождением от уроков – лежи себе спокойно, «Робинзона Крузо» и «Витю Малеева» читай или играй во что хочешь, только без крика и напряжения распухших миндалин, – так ведь нет, надсмотрщик в галстуке тут как тут, портит все удовольствие от больничного.

– Я тебя спрашиваю! Выучил Яньшинова? Что-то я из другой комнаты скрипки не слышала! Все время ухо к стенке прикладывала: тишина мемориальная!

«Врет ведь! Ухо она прикладывала!»

«Концертино» Яньшинова было Лёнькиным натуральным кошмаром.

– Рай, ну я потом…

– Никаких «потом»!

Еще два часа потерпеть – и Райка завяжет баранками жиденькие косички, прикрепит их к своей умной дисциплинированной голове коричневыми атласными ленточками, подхватит пухлый портфель и отправится в школу. Надо переждать эти два часа! А когда Райка уйдет, можно будет вытащить на середину комнаты валики и подушки от бабушкиной оттоманки и смастерить из них корабль – почти как настоящий, как у Отважного Капитана из любимой песенки, приладить парус из цветастого покрывала и пуститься в плавание. Самое взаправдашнее плавание, как бы ни язвила по этому поводу сестрица. А болеть он больше никогда не будет – нашли дурака!

– Где твоя скрипка? Скрипка где?

Лёнька вздрогнул, спустился со своих облаков на землю и с вызовом выпалил:

– Чего кричишь? Здесь скрипка, в футляре. Смычка нет.

– Опять? – Райка выпятила нижнюю губу и стала еще больше похожа на бабушку Дору.

Лёнька молчал.

– Смотри, Леони-ид, – по-взрослому растяжно вымолвила сестра и принялась шарить по комнате. – Найду – что тебе будет!

«Не найдешь!» – подумал про себя Лёнька и, дождавшись, когда сестра повернется к нему спиной, показал ей язык.

Райка открыла настежь шкаф, залезла в старый комод, заглянула под оттоманку. Даже на полке с книгами пошарила рукой. На пол полетел «Василий Тёркин», упал корешком вверх. Бравый солдат на обложке укоризненно зыркнул на Лёньку, но тут же был придавлен увесистой «Матерью» Горького, которой было наплевать, плохо ведет себя младший Ганин или хорошо, она смотрела с рисунка вдаль, на потолок, и думала совсем о другом.

– Говори, куда смычок спрятал! – гудела Райка.

– Он сам потерялся, – гнул свою линию Лёнька, косясь в сторону окна, на занавеску. – Честное морское!

«Не догадается!» – утешал он сам себя.

Желтая штапельная