Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

– Выбросили. Еще месяц назад. А ты почему не в школе?

– Я заболел. Мамка говорит: ангина. – Васька гордо ткнул пальцем в полосатый шарф на шее. – Вот это повезло! У нас сегодня контроша по русскому!

– Горло болит?

– Ага. И температура. Все по-честному, не надо йод на сахаре жевать! Представляешь, как подфартило!

– Представляю…

Лёнька кивнул, а про себя подумал, что невероятно истосковался по школе, по классу и что болеть ему совсем уже надоело. Васька радуется, наверное, потому, что у него школа другая, через дорогу, и он на целый год старше, а им там небось о-го-го сколько на дом задают!

– Тебе банки ставят? – поморщился Лёнька.

– Не-а. Говорят: бесполезно.

Лёнька от удивления раскрыл рот, и снежинки, как мошкара, снова начали садиться на язык. У Васьки и мама, и папа, и даже дед – врачи. Самые что ни на есть врачебные врачи – хирурги. И если уж они говорят, что даже банки Ваське не помогут, то, значит, у приятеля самая настоящая пиратская «амба». Ведь бабушка Дора считает, что банки – самое верное лечение.

– Васька, ты умрешь?! – испуганно крикнул Лёнька.

– Не знаю пока, – деловито просипел Васька. – Ганин, исполнишь мою последнюю морскую просьбу?

Исполнить «последнюю морскую просьбу» было самой священной обязанностью каждого капитана.

– Конечно! – У Лёньки от торжественности момента даже горло свело и защекотало в миндалинах.

– Понимаешь, мать отца пилит, чтобы он елку нашу выбросил. Он сказал, что сегодня на помойку сходит, после работы.

– Ну?

– А то и – ну! Она, представляешь, зеленая вся, ни иголочки не осыпала. Стоит в ведре и зацвела даже.

– Зацвела?! – Лёнька быстро представил Васькину елку, цветущую ромашками и красными гвоздиками.

– Зацвела. У нее на концах веток такие светло-зеленые штуковины. Их есть можно. Мы с братом пробовали – кисленько. Там витамин Це. Дед говорит, ими от цинги можно спасаться, это болезнь такая серьезная, почти как у меня.

– Здо́рово! – кивнул Лёнька и сразу ощутил, как кисло стало во рту.

Васька шмыгнул носом:

– Жалко, понимаешь! Она ж зеленая! А папка выбросить обещал. Я бы спрятал ее на футбольной площадке, за школой. Но меня заперли. А она совсем-совсем зеленая, как в декабре, когда привезли.

Лёнька вспомнил, как они с мамой полдня стояли под декабрьским ленинградским дождиком в длиннющей очереди на углу Измайловского и 9-й Красноармейской, как, замерзшие, ступили в зеленую клеть и выбрали из полуоблезлых елочек две: одну лысую с левого бока, другую – с правого; и как потом дома папа скрепил оба хвореньких деревца проволокой, чтобы получилась одна вполне приличная новогодняя елка. Правда, осыпалась она уже к третьему января, стряхнув с уставших веток мишуру, флажки и разбив любимого Лёнькиного космонавтика в блестящей ракете, но праздник-то – праздник подарила!

У Васьки с елками никогда таких проблем не было: их каждый год привозил прямо в квартиру Пронькиным один благодарный дедов пациент. И деревца все были на подбор – темно-зеленые, густые, стояли, как и эта, аж до самой весны. У Лёньки всегда захватывало дух, когда он наблюдал в окно, как подъезжал грузовичок, бородатый шофер открывал деревянный бортик и осторожно, как чешскую хрустальную люстру, выгружал пушистую красавицу на тротуар.

– Ну так что, лады? – подытожил Васька.

Лёнька понял, что пропустил самую важную часть разговора, касающуюся «последней морской просьбы».

– Пронькин, повтори, пжа-алста! – Он виновато посмотрел вверх на товарища.

– Я говорю, спущу тебе елку сейчас на веревке. Пусть поживет на твоем балконе. Жалко выбрасывать! Она же зеленая! Понимаешь?

Лёнька понимал. Райка всегда подтрунивала над ним, когда у него намокали глаза при виде облысевшего скелетика с остатками блестящей лапши и клочками ваты на желтом стволе.

Выгрузка елки оказалась делом сложным. Васька долго и мучительно пеленал ее в старую простыню, чтобы пролезла в балконную дверь, не обломав веток, затем привязывал бельевую веревку к стволу и наконец крикнул Лёньке:

– Товьсь ловить!

Лёнька встал на балконе, широко растопырив руки в варежках, будто вратарь.

Но не все оказалось так просто, как они предполагали.

Васька с трудом удерживал елку в руках и чуть было даже не полетел под ее тяжестью вниз, спасла любимая правая нога – та, что всегда выручала его в дворовом футболе, на зависть пацанам, – ею он зацепился за балконную балясину, точно цирковая обезьянка.

Елка раскачивалась из стороны в сторону, опускаясь все ниже и ниже и сметая балконный хлам, годами накопленный Ганиными: старые папины лыжи, самодельные ящики для цветов с замерзшей землей, огромный пластмассовый поднос, происхождение которого никто уже и не помнил, и прочую дребедень. Полетели на бетонный пол и разбились два глиняных кашпо, и Лёнька тихонько пискнул от мысли о справедливом бабушкином гневе и ее коронном: «Ты меня в гроб загонишь, Леонидэ!»

Наконец Васькина елка угнездилась на балконе, заняв целую его половину и раскинув ветки так, что стучалась ими в окно родительской комнаты.

– Ведро, ведро не забудь!

Пронькин догадался спустить на веревке к Лёньке еще и ведро, но не докумекал вылить воду, и она расплескалась немного, попав и на балконные перила, и на елку, и наверняка кому-нибудь на голову, хотя злобных криков снизу они с Васькой не услышали.

Лёнька посадил елку в ведро и замер от восторга, прижимая к груди простыню, которой Васька ее пеленал.

– Ну всё. Я пошел дальше болеть, – прокашлял сверху Пронькин. – Смотри! Ты обещал мне! Последняя морская просьба!

– Клянусь! – ответил Лёнька. – Честное морское! Только ты погоди, не умирай пока!

– Я попробую, – отозвался Васька и тут же скрылся, с шумом хлопнув наверху балконной дверью.

Лёнька не мог налюбоваться красавицей. Она тянула к нему зеленые руки и пахла как-то особенно сказочно – не только хвоей и смолой, но еще и самым любимым Лёнькиным праздником, Новым годом. Совершенно непонятно, как Васькины родители могли решиться выбросить такое чудо!

«Еще бы! – подумал Лёнька. – Они ведь хирурги. Людей режут. А то, что отрезали, если никому другому не пришили, на помойку выбрасывают – Васька рассказывал. Елочку им и подавно не жалко».

Лёнька снял варежки, осторожно оторвал светло-зеленую мягкую шишечку и положил в рот. Оказалось, действительно кисло, но терпимо – не до оскомины, как недозревшая дачная смородина, а даже приятно, по-лесному, точно июньская кислица в низине у леса в Лисьем Носу. Он пожевал немного, закрыв глаза, представил, что он Робинзон на необитаемом острове, а елочный помпончик во рту – единственная доступная еда, и уплыл в своих фантазиях далеко-далеко, как только можно уплывать в