Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

нахлобучили ту самую панаму, в которой бы поместились две ее головы, и повязали сверху траурную капроновую ленту. Для «ситуации момента», как выразилась Бабася. Танюша в зеркало себя не видела, но подозревала, что безобразна.

В дороге бабушка подвела Таню к женщине с конопатым мальчиком лет шести.

– Познакомься, Таня. Это твоя троюродная тетя Люба и четвероюродный братик Гарик.

Мальчик утер грязной ладошкой нос и показал Танюше язык, на котором чем-то синим была нарисована жирная запятая.

«Странный какой!» – подумала Танюша и попыталась разложить в голове по полочкам степень их родства, но запуталась в «-юродных» и просто спросила:

– А сколько в Гарике моей крови?

Бабушка подавилась смешком, кашлянула и зыркнула глазами по сторонам: нет ли кого, кто заметил.

– Ишь ты, щепетильная какая! – пробасила тетя Люба. – А симпатичная, в нашу породу, хотя и тощая она у тебя, Аська.

«Да что они все заладили – тощая да тощая! Будто сама не знаю!» – подумала Танюша и собралась было обидеться.

Но тетя Люба подкинула интереснейшую мысль:

– Считай, что левая его рука – вся твоя.

Танюшка кивнула и взяла Гарика за левую ладошку. На вопросы мальчик не отвечал, лишь ковырял сандалией тропинку и шмыгал носом, и Танюша решила, что он «немного умственно того».

Тетя Люба была статной, высокой, неожиданно белокожей посреди толпы смуглых родственников. Прорезь между двумя ее грудями в глубоком вырезе платья, казалось, заканчивалась прямо у ключиц, что придавало ей немного комичный вид: будто бы неумелый портретист размашисто провел угольным карандашом разделительную линию по центру декольте – вел-вел снизу доверху, а остановиться спохватился лишь у самого подбородка. У Танюшки на рисунках тоже иногда так выходило.

Глядя на тетю Любу, она вспомнила, как этой зимой Митька Щукин слепил две снежные грудки и прикрепил к одному из снеговиков. Мол, Шанежкину подружка нужна. Но каждый раз, отходя от снеговика на пару шагов, Митька замечал, что груди разного размера. Тогда он брал в руки новый снежок и добавлял немного «грудастости» то с одной стороны, то с другой. И ведь никак не мог добиться хотя бы приблизительно равного объема. В результате бюст перевесил, и снеговик упал. А на следующий день все увидели, что под голову лежащей снежной дамы заботливо подложен тазик-котелок Шанежкина, а ее грудастая срамота прикрыта его же шарфом, который Танюшка в начале зимы с трудом выпросила у Бабаси. Из-за этого-то рыцарского обхождения и попал Шанежкин в неправильные снеговики. Потому что снеговик по весне должен уйти вместе со шляпой.

– Гарик, а вы что зимой снеговикам на голову надеваете? Ведра?

Гарик задумался, покачал головой, почирикал на языке вынутым втихаря химическим карандашом и наконец подал голос:

– У нас снега нету.

– Как – нету?

– Может, и был, но я родился, и он кончился.

Это было первое разочарование в юге, которое почувствовала Танюшка.

«Как же они без снега? Бедненькие! Без снеговиков!!! Немудрено, что и дети у них странные! И языки в синий цвет красят!» Заохала, приложила ладошки к щекам и поморщилась, словно от смородиновой оскомины.

* * *

К тому моменту, когда подошли к воротам городского кладбища, число провожающих удвоилось. Тут были многочисленные приехавшие родственники, о существовании которых Танюша даже не подозревала, да и они, похоже, о ней не ведали, друзья семьи, дачники, соседи и дачники соседей.

Автобус, переваливаясь с боку на бок и пуская голубенькую струю дыма из-под брюха, остановился.

Танюша пыталась подумать о прадеде Паше. Перед глазами стоял портрет в чаплинском котелке, обрывки фраз, что был он большой души человеком, да старое его суконное пальто, которое утром тетя Зина отдала соседу Кериму.

– Бабась, а почему ты сказала, что прадедушка джентльмен?

– Учился он в Англии. На инженера.

Танюшка минуту обдумывала бабкины слова.

– А в Англии есть зимой снег?

– Ох, Танька, какое ж ты еще дитё! Смотри не ляпни при родственниках, позору с тобой не оберешься! Похороны, а ты не о том думаешь!

Танюша сделала очередную попытку подумать «о том», но получилось довольно плохо.

На кладбище было пусто, трава в раковинах могил стояла такая высокая, что порой даже перекрывала кресты и треугольные стеллы со звездами. Стрекозы и мелкие белесые бабочки мельтешили перед глазами. Пока выгружали гроб из автобуса да ставили на землю у разрытой ямы, Танюша бродила между могилами, тихонечко радуясь возможности решать несложные арифметические задачки на вычитание: год рождения минус год смерти. Именно так было высечено на памятниках. Только вычитание, никакого сложения. Результаты, к удивлению, все были отрицательные. Яшка совсем недавно научил ее отнимать от нуля, и она страшно гордилась этим, ведь в школе такого еще не проходили.

…Ильясов – минус двадцать. Федяшев – минус тридцать два. Устабаши – минус шестьдесят пять, Зархи Анна – минус сорок, Зархи Михаил – минус девять. Мише Зархи было девять лет… Рядом – ухоженная могилка Цапского – минус восемьдесят один…

Танюша вернулась к вырытой яме, окруженной новоявленными родственниками. На деревянной временной табличке было высечено: «Павел Григорьевич Бубенцов, 1866–1963». Минус девяносто семь…

Ее размышления прервал стук. Она сразу догадалась, что открывали крышку гроба для последнего прощания. Возились недолго. Что-то скрипнуло и замерло, погрузившись в тишину.

– Деда… – осмысленно произнес странный Гарик.

* * *

Танюшка долго стояла с закрытыми глазами, потом, когда начала кружиться голова, сощурившись, разглядывала дырочки на своих босоножках. Поднять глаза и посмотреть, что делалось вокруг, было выше ее сил. Взрослые произносили какие-то длинные речи, и ее музыкальное ухо сразу уловило, что все слова тянулись на одной долгой ноте, кажется на фа, и лишь к окончанию тирады перескакивали, как сговорившись, на си и заканчивали хрюкающим всхлипом.

Кто-то сказал:

– Ну всё. Давайте прощаться.

Бабася толкнула Танюшу локтем и заголосила:

– Ой, го-о-орюшко-о-о! Ой, на кого ты нас покида-а-а-е-эшь! Ой, си́ротами остаё-о-омси-и-и!

Танюшка вздрогнула и на автомате подхватила:

– Ой, ро-о-одненьки-и-ий на-а-аш! Ой, да как же ж мы без тебя-а-а!

Толпа переглядывалась, мама отводила глаза. Бабася поднажала, выдавая чистое образцовое плаканье. Танюшка вторила.

– Поди ж ты! – тихо сказал кто-то. – Двадцатый век, люди в космос слетали, а у ленинградских такие пережитки! И ладно бабушка, девчонка-то, девчонка!

Танюшка оборвала песнь и впервые взглянула на прадеда.

Это было совсем не страшно. Как смотреть на луну или дом.

Павел Григорьевич лежал в парадном черном костюме, по виду довоенном, сложив руки, как будто держал на груди птенчика. Лицо в сетке крупных и мелких морщин показалось Танюше величественным. Его скулы, выпирающие, как косточки-шишки на