Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

белых майках, бежавшая кросс (или что там у них – марш-бросок?) мимо школы, прямо по проезжей части. Шаркая тяжелыми сапожищами, солдатики огибали припаркованный грузовичок и бетономешалку, а замыкающий с красным флажком покрутил головой и посмотрел на школьные окна. Сердце замерло. Люська хотела было помахать ему рукой, даже привстала, навалилась на подоконник, провожая взглядом отряд, исчезающий за поворотом. Крышка парты предательски хлопнула, задетая коленкой, и рядом возникла зачехленная в строгий темно-зеленый костюм фигура Галины Борисовны.

– Митрофанова! Что ты все высматриваешь?

– Воробушки… – промямлила Люська.

В классе загоготали.

У Галины Борисовны были глаза как у мороженого хека по тридцать копеек кило и явное косоглазие, так что Люська никогда не могла понять, смотрит ли учительница на нее или куда-то в другое место. Васька Кошкин однажды сказал: «Вот бы мне так! Все думают, что ты смотришь на доску, а ты – хоп! – и списываешь».

– Митрофанова! Что задумалась?

– Галин Борисна, я всё написала.

– Как – всё? – Учительница посмотрела в узел Люськиного пионерского галстука, и Люська поняла, что в этот момент та смотрит ей в тетрадь. – Всего полстраницы! А ошибок-то! «Навстречу» вместе пишется, мы же учили это! Стыдобища!

Люська соединила жирной черточкой «на» и «встречу».

– Не поможет. А «утренняя» – сколько «эн» ставишь? Сколько, я спрашиваю?

– Галина Борисовна, а чего вы ей подсказываете? – Кошкин наконец-то повернулся и посмотрел на Митрофанову. – Так нечестно! Мы тоже хотим. А Митрофанову одно предложение все равно не спасет. Она неграмотная, как африканский абориген.

Класс снова взорвался смехом.

Все-таки он не принц, этот Кошкин! Люська зыркнула на него исподлобья и решила разлюбить.

– Митрофанова, полстраницы не приму, – гудела Галина Борисовна.

– Так что писать-то?

– Подумай сама. Посмотри на девочку. Она почти твоя ровесница. Что ее ждет? Кем будет, когда она вырастет?

– Откуда я знаю, кем она будет! – возмутилась Люська.

– Комсомолкой, комсомолкой она будет! – зашептала отличница Зюкина.

Галина Борисовна заулыбалась, поправила крыло на фартуке Зюкиной и, кивнув, прошествовала к следующей парте.

Люська снова уставилась на девочку с картины. Нет, та явно младше. И груди совсем нет, одни прыщики. Люська осторожно потрогала себя под фартуком. Да, по сравнению с этой нарисованной пионеркой у нее самая настоящая грудь! Пусть и размером с мелкую картошку, как у бабы Нюры на огороде.

И зачем писать, что пионерка станет комсомолкой? Это же всем понятно. Люська вцепилась зубами в многострадальный пластмассовый колпачок, отчего стержень ручки ткнулся через прогрызенную дырку ей в язык, и, помедлив, написала:

«Когда девочка вырастет, она станет…»

Рука не поднялась написать «ткачихой». Повариха или швея-мотористка тоже не ложились на перо. Может, парикмахером, как мечтает сама Люська?..

– Учительницей, – высокомерно шепнула Зюкина, заглядывая ей в тетрадку.

– Без твоих подсказок обойдусь! – огрызнулась Люська и закрыла лист промокашкой.

Задумалась, остановилась взглядом на своем курносом отражении в немытом оконном стекле и начертала:

…она станет женщиной, матерью пятерых детишек, как моя мама.

Ну вот и всё. О чем еще можно писать на четырех листах, даже размашистым почерком? Люська вытянула шею и заглянула через спину Зинки Малышевой, писавшей из-за близорукости всегда крупными буквами. Прочитав в тетрадке про то, как дружным строем за окном шагают пионерские отряды, распевая «Взвейтесь кострами», Люська вновь уставилась на картину.

«Вот врушка! И ничего подобного тут не нарисовано!»

До конца урока оставалось десять минут. Что еще сочинить, было вообще непонятно. Голова сама собой повернулась к окну. Там, на улице, возле «Бакалеи», двое дюжих мужчин втаскивали на тротуар пузатую бочку с квасом, ухватив ее за большую черную оглоблю. Бочка напоминала деревенского теленка, которого тащат за веревку в хлев, а тот вытягивает шею, упирается. Люське до смерти захотелось выпить кружечку. Она сглотнула слюну и почувствовала во рту хлебный вкус желтоватой квасной пены, пузырики, бьющие в нос, и сладкий осадок на языке. А до конца уроков еще так долго ждать!

В классе было тихо, слышно лишь, как Галина Борисовна легонько постукивает носком туфли о ножку стола да однокашники напряженно сопят от творческого поиска. Птицы всё так же галдели, одурманенные весенним теплым днем, а очередь к бочке с квасом выстраивалась прямо на глазах, ежесекундно прирастая новыми пестрыми звеньями. Люська зевнула и захлопнула тетрадь. На зеленой ее обложке, в левом верхнем углу, красовался портрет Добролюбова – косой пробор, маленькие продолговатые очочки, толстая нижняя губа. Люська отметила, что каре у него на голове выстрижено неровно, даже со скидкой на примитивную типографскую печать. И не модно это как-то. Вот если бы у него полубокс был или, на худой конец, бобрик… Она мечтательно погладила портрет пальцем. А борода-то, борода! Растет прямо из шеи, по контуру подбородка и щек. Как будто отдельно от лица. Люська попыталась представить, как бы подстригла его она сама, и мысли эти приободрили ее и помогли напрочь выбросить из головы и сочинение, и недостойного Ваську Кошкина.

Поразмыслив, она пришла к выводу, что Добролюбов наверняка много трудился, раз его напечатали на тетрадке. Поэтому немножко красоты он заслужил.

Вдохновленная внезапной идеей, Люська открыла пластмассовый пенал, выудила оттуда половинку лезвия с вороненой надписью: «Нева» и осторожно начала скрести бритвой по добролюбовской бороде. На тетрадке появились маленькие катышки. Она дунула на них, полюбовалась первыми результатами. Выходило очень даже ничего. Чуть-чуть терпения – и все будет как в лучших парикмахерских!

Люська пыхтела, сосредоточенно выбривая по кругу бороду на несчастном портрете – аккуратно, как профессиональный брадобрей, боясь порезать клиента. Точно так же по воскресеньям она брила отца, у которого тряслись руки после субботней попойки. И так же еще год назад она брила деда, ныне покойного, потому что тот по старости ронял из рук все предметы.

Увлеченная этим занятием, Люська даже не сразу среагировала на горластый звонок. Школьники засуетились, наскоро дописывая сочинение, и муравьиной тропкой поспешили к учительскому столу сдавать тетради.

Добролюбов на портрете изрядно посвежел. Люська с нежностью оглядела плоды своего труда и послала помолодевшему критику воздушный поцелуй.

– Митрофанова! Особое приглашение? – подала сердитый голос Галина Борисовна. – Сдавай работу и марш из класса!

Люська нехотя подошла к столу, сунула тетрадку в середину стопки и, подхватив портфель, счастливая, выбежала в коридор.

* * *

Улица сияла от весеннего бесшабашного солнца, и квас за три копейки оказался не менее вкусным, чем она себе его представляла во время урока. Допив кружку и громко фыркнув, как делали все взрослые в очереди, не торопясь стирать желтовато-белые пенные усы над верхней губой,