Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

на голубом полотне нехитрую правду – а влюбляться-то не в кого. Люська тащила упирающегося брата за руку и, задирая голову, пыталась прочесть в линии самолетного следа хоть какой-то намек на первую букву имени суженого. Сегодня на перемене подружка Машка намотала на мизинец снятую с Люськиного платья нитку и авторитетно заявила:

– Блондин будет. На букву «Вэ». Потому что три раза обернула.

На «Вэ»… Блондин… У Люськи из белобрысых знакомых на «Вэ» был только Васька Кошкин да Витька Курочкин, но эти не в счет. И еще дворник Влас, но он глухонемой. А больше никого. Неужели все-таки зараза Кошкин?

– Я буду стричься только в шапке! – упорствовал Кирюха, надвигая на лоб вязаный бесформенный чехол с наполовину оторванным помпоном.

– Сними, вспотеешь!

– Не сниму.

– В кого ты такой уродился?.. – по-взрослому вздохнула Люська, в мыслях уже представляя, что выстрижет ему аккуратный чубчик, как у артиста Збруева.

– А ты с нами в баню пойдешь?

– Я у Машки помоюсь. У нее ванна.

– Я тоже хочу у Машки в ванной! – захныкал Кирюха.

– Обойдешься. Горе ты мое луковое!

Ее «луковое горе» натянуло шапку по самый нос и начало плеваться. Это означало крайнюю степень Кирюхиного бунта, и Люська уже хотела наподдать ему как следует, но тут они завернули во двор их дома, и шестое чувство подсказало ей: что-то не так.

У замызганной двери в парадную стояла плоскогрудая, вечно простуженная пионервожатая Саша и беседовала с сестрой Маринкой. Люська машинально прислонилась к холодной стене подворотни, прижимая одной рукой к себе брата и нащупывая пальцами на его лице рот – чтобы не подал ненароком голос. До уха доносились слова Саши и короткие возмущенные Маринкины реплики.

– Как – побрила? Портрет?

– Это скандал, – тихо говорила вожатая. – Политика.

– Э-э-э-э! Ты политику сестренке не шей! – защищала Люську Маринка. – Она же не Маркса с Энгельсом побрила!

– Тсс! – с ужасом прошипела Саша, озираясь по сторонам. – Типун тебе на язык, Митрофанова! Мать с отцом в школу вызывают. Поди передай. Меня вот послали, а мне еще стенд к Первому мая доделывать.

Люська попятилась, осторожно скользя вбок по холодной кирпичной стене и ухватив Кирюху за воротник.

Но тут над самым ее ухом раздалось:

– Доча, вы чего здесь притаились? Давай-ка, помоги матери с сумками!

Отступать было некуда.

* * *

Мать сидела в классе русского языка красная и машинально кивала чуть ли не на каждое слово. Напротив стреляли возмущенными взглядами Галина Борисовна и завуч Римма Альбертовна. Люська стояла тут же, хмуро потупив взор и разглядывая рисунок пыли на желтых сандалиях.

– Вы же понимаете, Маргарита Петровна! Это же вопиющее безобразие! Распустилась девочка!

– Я понимаю, – покорно кивала та.

Люська взглянула на маму. Усталое лицо, газовая малиновая косынка в волосах, полные руки с припухшими пальцами от ежедневной стирки, пестрая кофта, заколотая бабкиной пластмассовой брошкой. И глаза… А в глазах – вечная дума, и совсем не о том, о чем густым голосом вещала завуч. Люська нутром догадывалась, какие мысли вертятся в материнской голове: чем накормить большую семью на ужин; где достать денег на спортивную форму для нее, Люськи, и ботинки для Кирюхи; где сейчас носит десятилетних дочерей-близняшек Верку и Лерку и, наконец, как помирить бабку и Маринку, а то ведь не отправишь детей летом в деревню. И еще думала она о том, что сегодня отец в рейсе, и это очень хорошо, иначе выдрал бы дочь так, что живого места не осталось.

– Теперь вы понимаете, Маргарита Петровна?

– Да-да, я понимаю…

У Риммы Альбертовны были тонкие дугообразные губы, густо накрашенные морковной помадой, выпуклый блестящий лоб и маленький скошенный подбородок – как будто тот, кто лепил ее, изрядно пожадничал материала на нижнюю челюсть. Когда она говорила, то после обращения к человеку по имени приподнимала брови, отчего глаза становились выпуклыми, как у неваляшки, и загипнотизированный собеседник застывал и не сразу реагировал.

Люське было жаль маму. Но, хоть убейте, не понимала она, что такого страшного в том, что она побрила Добролюбова. Кошкин в прошлой четверти кому-то из великих математиков усы в учебнике пририсовал – и ничего. Что они так взбесились-то?

Галина Борисовна сурово смотрела на мамину брошку, а мама пыталась уследить за ее взглядом, впрочем, безуспешно, потому что та, по всей видимости, в это время читала классный журнал. Оценки у Люськи всегда были неровными. Когда ей было интересно, материал давался легко, и учителя справедливо ставили ей пятерки. Но по большей части ей было скучно, поэтому в четверти почти всегда выходили тройки.

– Скажи, Людмила… – слова заставили Люську вздрогнуть и мысленно вернуться в класс. – Кстати, а где твой галстук?

Люська вспомнила про портфель, наспех врученный Кирюхе, и машинально прикрыла грудь руками, как еще совсем недавно, пару лет назад, делала в деревне, когда заходила в озеро искупаться.

– Вот видите, Маргарита Петровна!

Мама кивнула. Бедная мама! А ей сегодня еще в баню младших вести и отца из рейса встречать… У Люськи сжалось сердце.

– Людмила, – повернулась к ней завуч, – вот ты на секунду подумай, что бы сказал…

«Отец? Только не он!» – подкатил заусенчатый комок страха к горлу Люськи.

– Что бы сказал Николай Александрович на твою выходку! А? Как бы ему это понравилось!

– У папки отчество – Никитич, – промямлила Люська.

– Николай Александрович Добролюбов! – Римма Альбертовна с возмущением посмотрела на Галину Борисовну, но, так и не поймав ее взгляда, снова повернулась к Люське. – Что бы он сказал, узнав, что юное поколение, за которое он боролся, ради которого творил…

Речь завуча была длинной и, к удивлению, интересной. Из нее Люська узнала, что Добролюбов не только был критиком и публицистом (слово, которое она не понимала), но еще самоотверженно боролся с царским режимом и умер, когда ему было всего двадцать пять лет. Совсем молодым. Постарше, конечно, чем Ромео, но все-таки. Люська пыталась припомнить его портрет на тетрадке, образы возникали сумбурные, но в конце монолога Риммы Альбертовны обрели наконец романтические черты. Перед глазами всплыло молодое (особенно после цирюльных манипуляций) лицо, умные глаза за очками, и Люська даже прикусила губу – так ей стало обидно за собственноручно побритого великого человека.

Мама соглашалась со всем, что говорила завуч, краешком глаза осторожно косясь на висящие на стене квадратные часы. Время близилось к четырем, и если еще чуть-чуть помедлить – не успеет она сегодня помыть Кирюху и Верку с Леркой. Надо было выручать.

– Римм Альбертна, я все осознала. И мама тоже. Можно мы пойдем? У нас дети малые.

Мать