Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

Римма Альбертовна приняла суровый инквизиторский вид и выхватила у него злополучную тетрадь. И тут лицо ее сделалось маковым, как у младших Митрофановых после бани. Галина Борисовна ткнулась носом в обложку, и глаза ее, наверное впервые в жизни, сфокусировались оба на одной и той же точке – и точкой этой был верхний левый угол. Так смотрели они обе, не веря зрению, и лишь отцовский голос вывел их из ступора:

– Может, все-таки объясните?

– Он же выбритый был… – только и смогла проговорить Галина Борисовна.

Родители за партами зашумели.

Отец потрогал собственный колючий подбородок и вновь взглянул на портрет Добролюбова.

– Ну, все мы бреемся. Иногда.

В классе засмеялись.

– Так я возьму тетрадку-то? – спросил отец.

Римма Альбертовна молча кивнула.

Собрание было окончено. Говорливая волна родителей хлынула в дверь, и Люська с Витькой едва успели отскочить.

– Поди сюда, коза! – прогремел отцовский голос.

Люська осторожно сделала шаг и на всякий случай уставилась в пол, как учила баба Нюра: «На случай мужского гневу девка должна глаза долу держать». Вот она и держала глаза долу, пока отец не сунул ей в руки тетрадь.

– За тройки тебя сейчас ругали. Думаешь, отцу приятно?

Люська замотала головой.

– Думаешь, папка горбатится, чтобы перед классом краснеть за тебя? – продолжал отец.

Люська отметила, что «бестолочью» он ее не назвал. Значит, все очень-очень неплохо.

– Я исправлюсь! – выкрикнула она и, подхватив портфель, не веря своему счастью, помчалась из школы прочь.

* * *

Под грибком было уютно, и даже холодный ленинградский ветер как будто забыл о Люськином дворике. Вот уже пятнадцать минут солнце намеревалось сесть за черный хребет крыши соседнего дома, но, видимо, зацепилось за кривенькую телевизионную антенну да так и повисло на ней, точно прокипяченная наволочка.

– Курочкин, ну как? Как?!

Люська таращилась на тетрадку, не веря своим глазам. Из верхнего левого угла на нее смотрел Николай Александрович Добролюбов: косой пробор, маленькие продолговатые очки, толстая нижняя губа. И борода, борода – та самая, по контуру лица, не тронутая бритвой! Люська осторожно провела пальцем по портрету. Ни катышков от бритвы, ни следов от ручки.

– Ох, какая ты непонятливая, Митрофанова!.. – вздохнул, точно старый дед – с крехом, Витька. – Выросла борода у него. Вчера еще щетина была, сама ж помнишь. А сегодня – новая борода появилась. Ты же все канючила, что чуда хочешь. Вот тебе и пожалуйста!

Люська посмотрела обложку на просвет. Целый лист, ничего не наклеено. Борода-то у Добролюбова не нарисованная, а «родная», печатная! И правда, чудеса!

Она повернулась к Витьке:

– Курочкин, если ты сейчас мне не расскажешь всё, то я… то я…

Что она с ним сделает, на ум не приходило.

– Ладно, не мучайся ты так, – сжалился Витька. – А то еще лопнешь от любопытства, мне тебя потом по асфальту собирать. Я, в общем, думал-думал про тебя. Ага. Про собрание вот тоже. Даже спать не мог. Если бы папка тебя отметелил, что в этом хорошего? Правильно киваешь – ничего. Так я открепил обложку от новой тетрадки – просто скрепку снял ножиком – и все дела. А обложка-то такая же, с Добролюбовым, как у половины класса. Ну и написал твое имя, класс, все как полагается. – Витька шмыгнул носом и покосился на затаившую дыхание Люську. – А сегодня утром дождался, когда никого в учительской не будет, вытащил тетрадь из той самой папки, отодрал обложку, где Добролюбов выбрит, ну и пришпандорил новую. Нелегко пришлось, чес-слово. Пару раз чуть не спалился, за шкафом отсиживался. Но ты же подвига хотела. Чуда. Хотела ведь?

Люська кивнула.

– Ну вот. Просто башкой об стену биться ради тебя больно. – Витька потер желтовато-синюшную шишку на лбу. – И все довольны. Папка твой не озверел, и Добролюбову хорошо. Только ты это… не брей его больше.

Люська смотрела на него и молчала. Ну а что тут скажешь?

– Ладно, пошел я, – сказал Витька. – Мне еще неправильные глаголы по инглишу зубрить, чтоб их икота взяла!

Он встал и, махнув ей рукой, вразвалочку направился к подворотне.

Люська смотрела ему вслед и вдруг встрепенулась, заорала на весь двор:

– Курочкин! Ви-ить!

– Чего тебе? – крикнул он в ответ.

– Иди сюда!

– Зачем это?

– Надо. Очень.

– Опять стричь будешь? – Витька посмотрел на нее недоверчиво и провел пятерней по ежику на голове.

– Не буду. Честно!

Курочкин подошел.

– Сядь. – Люська похлопала ладонью по скамейке.

Он сел.

– Закрой глаза.

– Зачем это?

– Поцелую тебя, дурня.

Витька заулыбался, еще больше вытаращив глаза.

– Закрой говорю. Или передумаю!

Курочкин послушно закрыл глаза. Люська наклонилась и осторожно, словно боясь спугнуть невидимую бабочку, чмокнула его в губы. Сразу в губы, никаких щек. Тринадцать лет – уже самый правильный для этого возраст.

И тут ей вспомнилось позавчерашнее предчувствие. То самое ожидание, не дававшее ей покоя… Ощущение, что что-то хорошее должно с ней произойти, что-то такое необъяснимое, чего раньше никогда не происходило.

Переполняемая целой охапкой чувств, Люська вскочила и побежала к своей парадной.

– Курочкин!

– Чего?

– Уже можно открыть глаза.

Она засмеялась и потянула на себя дверь. Старая ржавая пружина жалобно мяукнула, натянувшись, как тетива.

– И еще знаешь что? – Люська лукаво посмотрела на Витьку.

– Что?

– У тебя губа пушистая. Приходи завтра, ладно? Будешь у меня вместо Добролюбова?

Курочкин растянул рот в улыбке и осторожно потрогал пальцем ямочку над верхней губой.

– Буду, Митрофанова, буду!

Фарцовщики

Лучше всех во дворе Славик Пивоваров умел делать три вещи: 1) плеваться через забор дальше других пацанят; 2) петь «Джамайку», фальшивя так, что сбегались все соседи с вопросом, не защемило ли, мол, Мурика, и 3) выменять что угодно на что угодно. За пункт 3) он и получил почетную кличку Манила, смысл которой он не понимал и искренне думал, что Борька-фарцовщик просто ошибся, первым нарекая его так, и на самом деле он Меняла. Но Борька упорно звал его Манила, а спорить с Борькой во дворе было неавторитетно: фарцовщики – люди весомые.

Кличка же удивительным образом прижилась в округе, и Славка-Манила уже не представлял для себя другого, более достойного имени. Впрочем, самого Борьку ребята постарше звали Калькутта, что было Славику еще более непонятно, – и даже не выговорить-то с первого раза, язык путается, – но спрашивать он не решался.

– Я тя мальцом еще приметил, – сплевывая через щель в зубах, говорил