Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

А.»). Чутье опять подсказало Славику, что «фирмачная» Валька носить фамилию Пустобрёхова ну никак не может, но буква «В» в инициалах заставила его крутануть вертушку выкрашенного блестящей коричневой краской звонка.

На пороге появилась девочка его возраста с косичками-баранками у лопоухих ушей, в синем трикотажном физкультурном костюме.

– К кому? – Она уставилась на Славика.

– Мне нужна Валентина.

– Это бабушка моя, Валентина Антоновна. Она в «Стреле» в очереди за сосисками стоит.

– Не-е! – протянул Славик. – Мне точно не твоя бабушка нужна. А не знаешь, нет ли у вас в парадной молодой Валентины?

– Насколько молодой? – прищурилась девочка.

– Ну, это… Комсомольского возраста.

И опять чутье клюнуло Славика в темя: как-то не вязался обрисованный Борькой образ с комсомолом.

– А-а… – протянула девочка. – Это напротив. Зубовы они. Там ее сестры Катерины табличка.

Славик поблагодарил и вдавил горчичного цвета кнопку звонка Зубовых. Пока ожидал, успел подумать, что вот сейчас выйдет девица с комсомольским значком и серьезным патриотическим взглядом, и надо было ему поточнее описать Вальку девчонке-соседке. Но по цокающему звуку приближающихся к двери шагов, по той немыслимой обуви, которая, как молниеносно нарисовало ему воображение, могла издавать подобные звуки, он понял, что не ошибся.

Дверь отворилась, и молодая девушка, одетая так пестро, что у Славика зарябило в глазах, оглядела его с ног до головы и произнесла:

– Уот зе хелл?

– А? – не понял Славик.

– Чего надо, спрашиваю.

Славик набрался смелости и тоже оглядел ее всю целиком. На девушке были джинсы клёш, короткий балахон из аляповатых цветных лоскутков и ядовито-зеленый платок-чалма на голове. Яркие алые губы мусолили тонкую сигарету.

– Ты Валька? – выдохнул Славик.

– Кому Валька, а кому и Валентина Романовна.

Славик пытался вспомнить ее кличку, но не смог, вытащил билетик.

– «Му… Мурёна», – прочитал он.

Девушка захохотала.

– Муре́на. Понял, пионер? Рыба есть такая хищная. Так надо-то чего?

– Я от Борьки… Каль… Каль… – Славик корил себя за тупость и плохую память, морщил лоб.

– Калькутты? – подсказала Валька.

– Ага! – выпалил обрадованный Славик. – Он сказал, ты сверток передашь.

– А ты кто?

– Я Слава-Манила, – гордо произнес он.

Девушка вновь засмеялась, выпуская серебристую струю дыма.

– Давай проходи. – Она кивнула ему, приглашая войти в квартиру.

Играла заграничная музыка, певец надрывался хрипло, с подвываниями. В комнате было сильно накурено. За столом сидели два кудлатых парня и с любопытством таращились на Славика. На столе перед ними лежала гора шмоток («не советских», как догадался Славик) и стопкой, как мамкины блины, – музыкальные пластинки в ярких обложках с надписями не по-русски. Один из парней держал в руке, как бабка пучок щавеля на рынке, невообразимой красоты носки – голубые, с белоснежной полоской. Длинные ловкие пальцы его, точно паучьи лапки, перебирали товар так быстро, словно это кассирша в магазине пересчитывала рубли. Стоящая рядом софа была целиком накрыта синими болоньевыми плащами («мамкиной мечтой») и разноцветными рубахами с узкими языками воротничков.

От ощущения, что он попал в какое-то неведомое богатое королевство, у Славика закружилась голова и появилось ощущение песка на зубах. Вот это всё: и джинсы, и пластинки, и болонья – всё из другого, недоступного ему мира. Мира людей, у которых все хорошо, есть тушенка – хочешь на обед, хочешь на ужин, и сгущенка без очереди, и копченая колбаса без праздничных заказов с обязательными довесками ерундовой морской капустой, и жвачки – сколько душе угодно; и мамки их не ходят в дружину, чтобы заработать лишний день к отпуску. От чувства малой сопричастности к недоступному, которое Славик сейчас испытывал, защемило в горле и особыми красками нарисовались их с мамкой и сестренкой незатейливое жилище и убогая одежда. И страшно захотелось себе чуть-чуть этого сладкого мира, совсем капельку.

– Ты что, заснул, Манила-Заманила?

Славик почувствовал, что ему тычут чем-то в плечо. Он повернул голову. Валька протянула ему серый бумажный сверток величиной с младенца. Такой вот кулек с пищащей Анькой мамка принесла из роддома.

– На. Борька-то мелочь пузатая, отдашь это Сашке-Саксофону. Или Джему. Больше никому. Скажешь, здесь креповые носки по шесть рэ за пару. И передай, что вечером зажигалки пластиковые будут. Пусть пришлет кого-нибудь. А вот это, – Валька сунула ему за пазуху тонкую белую трубочку, – полиэтиленовые пакеты, японские, восемь штук, с выставки остались, только своим, по рупь писят.

Славик кивал, изо всех сил пытаясь запомнить. Мамка давала ему в школу воробьиного цвета советский рубль, он покупал талончики на завтрак по двадцать копеек на всю неделю вперед. За сестренку с мамки в садике брали семь восемьдесят в месяц – по скидочному тарифу, как за «безотцовщину». Пакетики за «рупь писят» штука, а тем более носки за «шесть рэ» никак не хотели укладываться в его голове.

– Ну всё, курьер-пионер, ступай. – Валька широко улыбнулась, вынула пенек тоненькой сигареты из алого рта и поднесла к его носу. – Хочешь курнуть?

Не мог, не мог Славик сказать этой цаце: не хочу, мол! Несолидно для курьера. Он схватил сигарету зубами, набрал полный рот дыма и закашлял, согнувшись почти пополам, кусая и заглатывая воздух.

Сидевшие за столом парни заржали.

– Валёк, хорош дитё мучить, а то своих не будет.

Валька погладила Славика по голове:

– Не обижайся, как тебя там?.. Манила. Хорошее имя, хороший мальчик.

Она поцеловала воздух в направлении Славика и легонько подтолкнула его ко входной двери.

На улице, отдышавшись от сигаретного затяга и смахнув слезы, вызванные приступами кашля, Славик покрепче зажал сверток под мышкой и бодро зашагал к садику «Олимпия».

Начинало холодать. Славик вспомнил о забытом дома шарфе и втянул худенькую цыплячью шею в воротник пальто. В садике, на спинках двух скамеек, сидели «взрослые» парни, все поголовно «волосатые», в клёшах и фирменных разномастных куртках – болоньевых, подбитых ватином, и «под дубленку». На Славика никто не обращал внимания. Он заметил крутившегося рядом Борьку и еще одного мальчишку пионерского возраста.

– Принес? – Борька кинулся к нему.

Один «волосатый» спрыгнул со скамейки и вразвалку подошел к ним.

– Это твой хваленый пацаненок?

Борька кивнул. «Волосатый» отвесил ему подзатыльник со всего маху.

– За что, Сакс?! – взвыл Борька.

– Чтобы товаром не рисковал.

– Я ж говорил, он надёга! – не сдавался Борька, потирая загривок.

Славик выразительно закивал: мол, верно, он самая настоящая «надёга».

– Звать как? – спросил «волосатый».

– Слава-Манила, – задрав вверх подбородок, ответил Славик.

– Погоняло еще заработать надо. Ну рассказывай.

– А что рассказывать? – смутился Славик. – Вот сверток. Валька… это… Хищная рыба… да… и сказала, что по шесть рэ. Носки кремовые.

– Какие? – Вся толпа взорвалась хохотом.

Славик покраснел.

– Ладно, Славунтий, не