Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

Только он успел подумать, как дверь в туалет распахнулась, и… дыхание его перехватило… в проеме появилась мама. Славик инстинктивно натянул шапочку на брови и нырнул в кабинку.

Покупательницы продолжали галдеть.

– Девочка, а сколько халатик стоит? – услышал он такой знакомый и родной голос.

– Двадцать пять! – после мучительной паузы, напрягая голосовые связки до писка, выпалил Славик.

– Ого!

– А что вы хотите, женщина? – отозвалась первая покупательница. – Это Румыния.

– Румы-ыния… – завороженно повторил мамкин голос.

Славик вжался в дверь кабинки, проклиная себя самыми последними словами, после которых зубы надо чистить часами. Мгновенно вспотевшие ладошки сжимали целлофан с кружевным лифчиком. Задвижки в кабинке не было. Мамка вполне могла открыть дверцу и увидеть сына. Вот это уже самый что ни на есть ужас!

– Нет, мало́ мне! – с досадой пробубнила покупательница.

«Конечно, мало ей, корове, – подумал Славик. – Размер аккурат на мамку».

И точно, как накаркал. Родной голос тихо, не надеясь на результат, произнес:

– Это мой размер. Девочка, можно я померю? Я осторожно, на платье.

Славик с грустью подумал, что мамка никогда, никогда не купит такой халатик. Одна мысль о том, чтобы потратить на себя двадцать пять рублей – треть месячного семейного бюджета – была для его матери запретной. И примерить она попросила просто так, чтобы чуть-чуть прикоснуться к этой женской сказке, помечтать.

– Да, можно! – пискнул он.

Из щелки туалетной кабинки Славик наблюдал, как вмиг похорошевшая мамка, в тонком голубом халатике с лентами и кружевной пелеринкой, надетом поверх старенького платьица, кружится перед засиженным мухами зеркалом общественного туалета, и загадал: он непременно купит ей эту штуку, на первую же зарплату, когда вырастет. И еще подумал: а последний раз такое счастливое лицо и сияющие глаза были у мамки в том году, когда тетки с работы скинулись и подарили ей на день рождения крохотную янтарную брошку.

Он смотрел и смотрел на нее, боясь прервать такое незатейливое мамкино женское счастье – примерку недоступной шмотки, которая вмиг разгладила мелкие морщинки на ее еще молодом лице, распрямила спину и зажгла чертовщинку в глазах.

– Да, изумительная вещь!.. – наконец вымолвила она и потянулась уже аккуратно снять халатик, как вдруг дверь туалета распахнулась, и появившийся в просвете всклокоченный Борька с каким-то шипящим присвистом выпалил:

– Атас, Манила, менты!!!

Женщины взвизгнули, сунули то, что меряли, в руки мамки и, отталкивая друг друга, побежали из туалета. Две из них, испугавшись, закрылись в кабинках. Мамка оцепенело стояла, таращась на закрытую дверь, держа в руках четыре бюстгальтера.

Славик до крови прикусил губу. Вот сейчас сюда войдут – и не отвертеться мамке!

– В кабинку!!! – заорал он, не став даже «переделывать» голос.

Мамка, очнувшись, метнулась, словно вспуганная птица, к нему в кабинку, захлопнула дверцу и, прижавшись к ней спиной, закрыла глаза.

– Боже мой, какой позор! – едва слышно прошептала она и, не обращая внимания на собственного сына, отвернувшегося к стене лицом, принялась нервно снимать халат.

Славик успел перехватить у нее лифчики, которые она так и держала в сжатой руке.

– Позор, позор! – повторяла мамка, чуть не плача. – На работу доложат, а у меня детишек двое…

Славик был готов съесть эти злосчастные лифчики, как красноармеец Бумбараш пакет с документами.

За дверцей кабинки что-то происходило. Сильный женский голос произнес:

– Фарцовщицы, выходим!

Мамка прижалась глазом к щелке.

– Дружинница…

Славику показалось, что он слышал, как громко бьется мамино сердце в полуметре от него. Ее худенькая спина была напряжена, руки комкали поясок платья. Славику нестерпимо захотелось погладить ее, такую напуганную, беззащитную. Он поднялся на цыпочки и шепнул ей в ухо:

– Не бойтесь, вы тут совсем ни при чем. Вы по нужде зашли.

– Чье это пальто на подоконнике? – зычно спросила дружинница.

Мамка не отвечала, напряженно глядя в щелку.

Славик дернул цепочку спуска воды и осторожно вытолкнул мамку за дверь. Сам же встал на унитаз – чтобы не было видно ног из-за короткой дверцы кабинки.

– Мое! – Мамка накинула свое старенькое пальто с несвежей белкой на воротнике и гордо вышла из туалета.

За ней последовали две прятавшиеся в соседних кабинках женщины, озадачив дружинницу отсутствием товара в руках.

В его кабинку никто так и не заглянул. Славик еще минут пять стоял, балансируя на унитазе, хотя знал, что дружинницы уже давно в туалете нет. Потом, запихнув товар за пазуху и придерживая живот рукой, чтобы не выронить, как ту самую трубочку из пакетов, он осторожно выполз наружу, озираясь, как вор. На улице было холодно, желтые фонари освещали лица прохожих, смазывая черты, делая каждого из них похожим на дружинника.

Славик со всех ног пустился бежать. В голове был сумбур, все смешалось в какой-то ватный ком, только лоскутки образов всплывали на каждый сердечный удар: лифчики, дружинница, «волосатые» парни в джинсах, Валька – хищная рыба, сверток с носками и мамка, такая красивая, кружащаяся в румынском халатике, как в бальном платье, которого у нее никогда не было.

Он бежал без оглядки по Московскому проспекту – мимо обшарпанных кирпичных «Красных бань», мимо новенькой столовой с нарисованной на стекле тарелкой с дымящимся супом, мимо аптеки и оптики, по вывескам которых вся окрестная детвора училась правописанию, и казалось ему, что кто-то большой, сильный и справедливый вот-вот спросит его, что он, пионер Слава Пивоваров, делал в женском туалете, а Славик не будет знать, что ответить. На углу 5-й Красноармейской его догнал Борька.

– Стой, стой!!! С Обводного за тобой бегу, бестолочь! Шмотки отдай!

Славик, едва отдышавшись, вынул из-за пазухи белье. Борька запихнул его в матерчатую сумку и зажал под мышкой.

– Наши сказали: ты молодец! И погоняло честно заработал.

Славика неприятно укололо это «наши». И любимая кличка Манила совсем уже не впечатляла – гори она синим пламенем! Он снова вспомнил позорные часы в туалете.

– Борька, я долг вернул?

– Сакс сказал: вернул. Завтра приходи, на жвачку заработаешь.

– Не-е, Борька, нажевался я уже. Не хочу, – Славик замотал головой из стороны в сторону. – Штаны верните. И ботинки с шапкой.

Банана-Мама приветливо вернула Славику родные его брюки, ботинки и взъерошенную ушанку, похлопала по плечу и зачем-то перекрестила, говоря при этом: «Ступай, пионерчик, „Спокойки“ скоро».

«„Спокойки“ скоро» – означало, что время приближалось к восьми. Славик рванул к дому. Сердце щемило за оставленную одну Анюту, а о том, что устроит ему мамка за нарушенное обещание, он и не думал.

У занюханного скверика, мимо которого он сегодня уже проходил со свертком от Вальки-Мурены, в