Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

Валька сердито зыркнула на Саньку кругленькими глазками и кивнула: здоровайтесь, мол. Поздоровались. Имя у скаута потрясающее, короткое и красивое – Дик Пен. Просто и эффектно. «Александр Востриков» звучит, конечно, тоже ничего, но длинней и обыденней. Дик Пен… Что-то в имени американца кольнуло Саньку, что-то неуловимое и знакомое.

Пожали друг другу руки: Санька подал правую, скаут – левую, такая у них традиция.

Сели за парту. Санька сыграл роль хорошо воспитанного мальчика – принес третий стул для Стручковой. Украдкой взглянул на Пена: оценил ли тот? Ничего не понять по этой улыбающейся роже!

– Какое у тебя красивое имя – Алекзандр. Как Алекзандр Македонский! – не переставая улыбаться, сказал американец.

Саньку удручил звук «з» в середине его имени, но что уж поделаешь, нюансы произношения!

– Надо переводить или сам допрешь? – буркнула Валька.

– Сама такая! – огрызнулся Санька и, повернувшись к скауту, выпалил по-английски: – У тебя тоже красивое. «Пен» – это то, чем пишут?

Американец секунду соображал, потом до него дошло, что русский мальчик перевел его фамилию как pen – «ручка». И засмеялся открыто и переливисто.

– Нет, нет, Алекзандр. «Пен» – это от другого слова. Это фамилия наша родовая. Оу и намучился я с ней! Меня лет с четырех Питером Пеном дразнили. Знаешь, сказка есть такая? Ну и как подходит время карнавала в школе, меня всё Питером Пеном наряжают. Я уж и не знал, как отвертеться!

Санька зыркнул на Вальку. Та, к своему ужасу, про Питера Пена знала не больше Саньки, но перевела монолог Дика добросовестно.

– Помнишь, там мальчик такой летал с детьми? – не унимался Дик.

– Мальчик? Летал? – Санька удивленно взглянул на него.

Американец принялся увлеченно пересказывать «Питера Пена», Валька же, покачивая в такт головой, пнула Саньку ногой под столом, чтобы делал то же самое. Санька закивал, как китайский болванчик. И невероятно захотелось рассказать этому интуристу про книжки, которые он сам любил, – про Васька́ Трубачёва, про Витю Малеева, про Дениску. Ну и, конечно, про «Трех мушкетеров» – отец добыл их на талончики от сданной макулатуры, а уж мушкетеры эти завладели Санькиной головой целиком, хоть бабушка и пыталась убедить семью, что мальцу «рановато ишшо, там про любовь имеется».

Эх, владеть бы инглишем свободно, можно было бы без помощи этой противной Стручковой поболтать обо всем!

– Востриков, давай переводи тему на другую, а то опозоришься с ихними сказками. – Валька выразительно взглянула на Саньку.

Санька уловил паузу в воодушевленной речи скаута и затянул вызубренный текст о пионерском галстуке.

Пен перестал так вызывающе улыбаться, поводил глазами по потолку и стенам класса и ответил подготовленным монологом о галстуке скаута: почему такие цвета да какого рожна на нем полоска. Стручкова нехотя помогала Саньке понять смысл речи Пена, сама же все косилась в сторону симпатяги вожака Джо, вокруг которого качали халами на головах три учительницы английского.

Когда снова пришла Санькина очередь говорить, он с ужасом осознал, что второй «обязательный» текст, что долбили на английском целую четверть, – о том, как пионеры вступают в тимуровские бригады и помогают пенсионерам, – он забыл напрочь.

– Ауа пайаниар организейшн… – начал было он, запнулся, повторил несколько раз «организейшн», почесал, вопреки запретам, вихрастую макушку и замолчал.

Был еще третий текст, посложнее, про советских космонавтов. Санька отчаянно рылся в закоулках памяти, выуживая оттуда Гагарина и Титова, но, кроме стартовой фразы «Ауа совьет козманотс», пробубненной смело и значимо, дальше по тексту так ничего путного и не вспомнил. Валька ехидно поджала губы. Санька вздрогнул, стряхнул с себя наваждение «организейшнов» и «козманотов» и принялся по второму кругу рассказывать о пионерском галстуке, на этот раз с особым выражением.

После первых трех предложений Дик прервал его, махнул рукой, словно старался отогнать мошкару пионерских призраков, и спросил:

– А что ты любишь?

Вот так запросто: «А что ты любишь?»

Санька любил ромовую бабу, свежую, с хрустящей белой глазурной макушкой и мокрым сладким бисквитным низом. И бабушкины утренние сырники с изюмом. И жженый сахар, расплавленный втихаря в сестренкином кофейнике из кукольного набора. И еще томатный сок в магазине на углу – продавщица доила его из большого стеклянного соска, а рядом ложечка гнездилась в стакане с солью, розовой и мокрой… Но как тут скажешь американцу?

– Я люблю, когда мир во всем мире.

Валька одобрительно кивнула ему.

– Нет, Алекзандр, вот ты, лично ты, что любишь делать после уроков или в воскресенье?

Ну как он скажет ему об этом? Санька любил кататься в автобусе № 10 – влезть на остановке в первую, «пенсионерскую» дверь, встать за водительской дверцей и ехать так до кольца, наблюдая за тем, как вертят руль сильные руки, а дорога асфальтированная бежит крапчатой лентой под колеса. В дождь особенно хорошо: «дворники» трутся о стекло тонкими черными прутьями – класс! А само автобусное стекло за водителем горбатое, ему всегда хотелось погладить этот горб. И запах низкосортной непрогоревшей солярки – как же Санька обожал его!

Что он любит делать после уроков? Вот ведь вопросец! Еще он любит кататься на трамвайной колбасе, жаль, таких трамваев осталось мало, не то что в отцово детство. Любит класть пистоны на блестящие рельсы и слушать звуки канонады, когда трамвай по ним проезжает. Можно фантазировать, что это тачанка и белые отстреливаются, отступая. И еще он любит перелезать с пацанами через забор в троллейбусный парк, где стоят они, списанные сизые троллейбусы, в сумерках похожие на настоящих слонов. И любоваться ими, просто любоваться, пока не спугнет свисток сторожа…

Как, как это можно объяснить американцу – так, чтобы он понял?

– Востриков, про футбол давай. Я переведу. Тебя для этого и взяли на встречу. Товарищ вот тоже – капитан какой-то ихней сборной.

Санька ожил и принялся рассказывать про школьную футбольную команду, о том, как побили они в шести матчах соседние районы, как приезжал к ним в школу сам Владимир Голубев, капитан «Зенита». И о том, как поглазеть на Голубева сбежались еще три школы. И что лучше «Зенита» никого нет.

– Я это переводить не буду, – взбунтовалась Стручкова, – валяй по делу, без лирических отступлений.

Пен слушал с интересом, ловя каждое Валькино слово. Санька тоже смотрел Вальке в рот, а под конец рассказа даже перебил Стручкову, замахал на нее руками, как на муху, мол, переводишь не так, и связно вылил на скаута пламенную речь, в которой он, хоть и с вопиющими ошибками, но все же умудрился донести до американца, что «Зенит» – самый лучший футбольный клуб на всем