Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

Завуч выдержала гигантскую паузу и, потрогав начесанную халу на голове, наконец изрекла:

– Всего хорошего. Я надеюсь, Маргарита Петровна, вы примете должные меры (мама усиленно закивала, поспешно вставая), а тебя, Людмила, нам все-таки придется обсудить на совете дружины.

У выхода из школы мама поправила косынку, тяжело вздохнула и покачала головой:

– Ты у меня совсем вышла из доверия, дочь. Никогда не знаю, что еще отчебучишь!

– Я не отчебучиваю, мам, я правда из добрых побуждений!

Но мама махнула рукой и, выдав ей мелочь и авоську, наказала бежать в булочную за «Городским» батоном.

Размахивая яркой оранжевой сеткой и пытаясь уложить в голове информацию о Добролюбове, Люська помчалась в магазин. Ноги шаркали по асфальту, давили желтую шелуху, сброшенную тополями, словно ненужную обертку, – она и шелестела, точно вощеная бумага, и свертывалась так же. И, если задрать голову, было удивительно и непонятно, как уже довольно большие листочки еще вчера вечером умещались в такие маленькие почки.

– Люсинда! – послышался голос Машки. Она со всех ног бежала навстречу, растопырив руки, и вдруг прыгнула на Люську, навалилась, и обе закружились на месте, хохоча. – Бежим до поворота!

Люська на миг забыла все печали, и они понеслись во весь опор до перекрестка, горланя «Мы – красные кавалеристы, и про нас…», не попадая в ноты, но выкрикивая слова с такой неуемной радостью, что прохожие невольно оборачивались вслед девочкам и не могли сдержать улыбку.

– Люсь! Поедешь с нами «бояться»? – отдышавшись, выпалила Машка.

– На Кировский?

– Ага. Прям щас. Встречаемся на нашей остановке через двадцать минут. Катька Шерстнёва с Ленкой Алексеевой и вторая Ленка, которая Зуева. И еще Галька из соседней школы. И еще…

– Прям щас не могу. Не-а. – Люська поджала губу, с завистью глядя на Машку.

Ехать «бояться» на Кировский стадион было самым обожаемым Люськиным развлечением. Даже круче, чем цирк. Совсем недавно, в марте, на стадионе установили новые осветительные приборы – на высоченных ногах-столбах, с чуть наклоненными к арене квадратными головами в сотню, наверное, ламп; они напоминали большеглазых чудовищ. И невероятное чувство охватывало, когда задираешь голову вверх, а там в небе бегут облака, и кажется, что лампы падают прямо на тебя. И испытываешь восторг вперемешку с головокружением и неосознанным страхом, и смотришь в небо долго-долго, пока кто-нибудь из девчонок не сдастся и с визгом не бросится бежать прочь с поля. Или пока дядька-охранник не гаркнет из своей будки-скворечника.

– Не могу, Ма-а-аш! – протянула Люська, морща нос. – Меня за булкой послали. Некогда мне «бояться». И я сегодня набедокурила. Мамка будет ругать, если сбегу.

Машка кивнула, даже не поинтересовавшись, что натворила подруга, и, помахав ей, счастливая, помчалась к метро.

Люська тяжело вздохнула и вошла в булочную.

Тыкая двузубой вилкой в горбатые желтые спинки булок, Люська еще раз попыталась осознать, что такого страшного она натворила. Слово «кощунство», которое употребила несколько раз Римма Альбертовна, да и Галина Борисовна тоже, никак не укладывалось в один ряд с ее утренним цирюльничеством. Не та мозаика, не те кубики.

– Митрофанова, ты чего губами двигаешь, будто говоришь сама с собой?

Люська обернулась. Знакомые оттопыренные уши, вихор на макушке, здоровенная шишка на лбу, улыбка во все тридцать два зуба. Ах нет, тридцать один. Резец же ему удалили. И еще минус четыре: зубы мудрости пока не выросли. Где уж там мудрость-то? Не дождется! Итого: тридцать два минус один и минус четыре…

– Люсь, ты чего считаешь – сдачу?

– Курочкин, ну нигде покоя от тебя нет!

До дома было рукой подать. Считай, стенка в стенку с булочной. Сквозь дырки в авоське Люська отщипывала от горбушки мягкие, еще теплые сдобные кусочки и с наслаждением клала в рот, каждый раз обещая себе, что это последний. Витька же просто кусал от своей буханки, и совесть, похоже, его ничуть не мучила. История о Добролюбове как-то сама собой рассказалась – Люська вдруг поймала себя на том, что копирует косоглазие Галины Борисовны и выражение лица Риммы Альбертовны: «Вы понимаете, Маргарита Петровна?»

Курочкин слушал внимательно, не перебивая, что для него было подвигом, а потом спросил:

– А Добролюбов – он кто? Мы еще не проходили.

Люська с воодушевлением пересказала все, что узнала от завуча и Галины Борисовны. Особенно торжественно, с выражением, она выдала историю про Катерину, которая «луч света в темном царстве». Витька сосредоточенно кивал.

Они сидели под деревянным грибком, разрыхляя сандалиями песок в песочнице, и буханка с батоном уменьшались с каждой минутой.

– Я не понял, – вдруг сказал Витька. – Если он великий критик, зачем ты его побрила?

Люська пожала плечами:

– Ему правда очень идет! Я как лучше хотела. Сначала со скуки – уж больно урок занудный, – а потом втянулась. И хорошо так вышло, без подмазок и катышков! Я ж будущий парикмахер.

– И чего, тебя теперь папка драть будет? – с состраданием в глазах спросил Курочкин.

Люська поежилась:

– Надеюсь, он не узнает. Иначе точно убьет.

– Что ты тогда переживаешь?

– Ну… Во-первых, меня песочить будут завтра на совете дружины. Позорить. А во-вторых… А во-вторых, не поверишь, мне и впрямь стыдно.

Витька чуть не подавился.

– Стыдно? Тебе?

– А что, Курочкин, я, по-твоему, не человек? У меня совести нет?

Он пожал плечами, взглянул на половинку, оставшуюся от буханки, и, погладив Люську по плечу, изрек:

– До завтра еще много времени. Твой Добролюбов успеет обрасти.

* * *

Ночью Люську тревожил бестолковый сон. Снилось ей, будто по Измайловскому проспекту идет против ветра гладко выбритый Николай Александрович Добролюбов, а мимо проезжают на дребезжащих мопедах волосатые парни, но не подмигивают ему, а свистят от возмущения. А потом Добролюбов достает из одного кармана стаканчик подтаявшего пломбира, а из жилета – оловянную ложку в дырочку, какой мама помешивает щи, и пытается есть мороженое. А ложка-то дырявая, пломбир вытекает, и Добролюбов всхлипывает от обиды. А она, Люська, стоит в сторонке и плачет навзрыд, промокая слезы кончиком алого галстука, как баба Нюра цветастой старой косынкой.

Она проснулась в пять утра мокрая от испарины и больше уже не заснула. Близился день Страшного суда – суда пионерского.

Актовый зал был заполнен на треть. На сцене за столом, покрытым мятой красной тряпкой, сидели Римма Альбертовна, Галина Борисовна, вожатая Саша с вечно пасмурным выражением лица, председатель совета дружины рыжая Нина Дёмина и еще пара старшеклассников с комсомольскими значками. За окном шел тонкий дождь, протягивая нити-паутинки наискосок через огромное