Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

Люська подумала, что тринадцать лет – это самый лучший возраст. Пусть все думают, что ты ребенок, а ты уже большая. И через два года, после восьмого класса, можно пойти учиться на парикмахера и в летние каникулы стричь бабулечек-пенсионерок за пятнадцать копеек в ученической парикмахерской.

Люська увидела вдали старшеклассниц в школьных платьях выше колен и поспешила им вдогонку. Их крепкие ноги в белых гольфах были предметом Люськиной зависти. Короткие юбки отец носить не разрешал, и плевать ему было, что мода такая и все вокруг, независимо от возраста, ходят, оголив ляжки. Старшую Люськину сестру, семнадцатилетнюю Маринку, отец от души выпорол за то, что та самовольно укоротила школьное платье, и обозвал так нехорошо, что она поклялась «выпорхнуть замуж» и «улететь из родного гнезда» сразу, как исполнится восемнадцать.

Люська приподняла край платьишка и посмотрела на свои тонкие ноги и выпирающие, как у Буратино, коленки. Отец все равно найдет, за что ей всыпать, даже если она наденет бабкину юбку до щиколоток.

Мимо на дребезжащих мопедах промчались парни с длинными волосами. Поравнявшись со старшеклассницами, они присвистнули и начали что-то им говорить. Те смеялись, кокетливо отмахивались от ухажеров, пока наконец всей компанией не скрылись за углом. Люська развязала узел на пионерском галстуке, спешно сунула его в портфель и, подражая покачивающейся походке старших девчонок, засеменила следом. Благо, и детский сад, откуда она должна была забрать брата Кирюху, находился в той же стороне, в узеньком дворе Измайловского проспекта.

Она шла и прислушивалась: не затарахтит ли очередной мопед, тайно надеясь, что без галстука ее примут за комсомолку. А комсомолкам, если рассуждать логически, уже можно свистеть с мопедов.

– Митрофанова, ты домой? – раздался рядом знакомый мальчишечий голос.

Витька Курочкин! Черти принесли, как говорит бабушка.

– Отвали, моя черешня! – пропела Люська, даже не подумав повернуть голову.

– Мне в ту же сторону. Я с тобой пойду, ладно?

Витька – она знала это наверняка – был влюблен в нее с первого класса. Мучить его было приятно. Люська упорно игнорировала ухажера, но просыпающаяся в ней женщина нашептывала ей, что кавалерами, даже такими лопоухими и невнятными, как Курочкин, разбрасываться не стоит. Пусть будут.

– Мне-то что! Иди на здоровье. Я за Кирюхой в садик, – буркнула Люська, покосившись на Витьку и в который раз подмечая, что росточком он не вышел. Да и физиономией тоже. Не то что Васька Кошкин, пропади он пропадом!

– А ты чего галстук сняла?

«Вот пристал!»

– Жарко.

– У тебя квас на губе не высох.

– У тебя самого молоко на губах… – Люська начала сердиться.

До Измайловского шли молча. Люська с досадой подумала, что Курочкин распугает ей всех возможных кавалеров.

– Вить, ну что ты таскаешься за мной?

– Тебе чо, жалко?

Такой диалог происходил между ними время от времени, и результат был один и тот же: Люська легонько гнала Курочкина прочь, тот неизменно спрашивал про «жалко», она отвечала, что «жалко у пчелки», и на этом беседа выруливала на какую-нибудь другую тему.

– Курочкин, ты про Ромео и Джульетту знаешь?

– Ну.

– Что – ну? Ты знаешь, что Ромео ради Джульетты сделал?

– На балкон залез.

– И всё?! – Люська вытаращила от возмущения глаза.

– Еще подвиги разные совершал.

Люська прибавила шаг. Навязался же этот Курочкин на ее голову!

– Чуда хочется, понимаешь, капустная твоя голова! Чуда!

Витька быстро догнал ее:

– Митрофанова, а хочешь, я ради тебя тоже на балкон залезу?

– Отстань!

– Ну Митрофанова! Не хочешь балкон, тогда подвиг совершу?

– Какой еще подвиг? Я помню, как ты ради меня качели зимой лизнул! Хватит уже подвигов.

– Да нет, настоящий, – не унимался Витька. – Хочешь?

– Не хочу.

Витька шмыгнул носом и схватил за ручку Люськин портфель. Она рванула его в сторону, с силой пихнув Курочкина локтем. Ручка осталась у нее в руке, портфель – у Витьки.

– Ты дурак, что ли?

– Я понести хотел!

– Это твой подвиг? – оскорбленно двинув плечиком, она гордо зашагала прочь.

Курочкин припустил за Люськой, прижимая ее портфель к животу.

– Я как лучше хотел… Если бы ты не дернула… Ну хочешь, я правда чо-нить нормальное совершу? Как этот твой Ромео?

Люська молчала.

– Хочешь, я с сарая прыгну?

– Не хочу.

– Хочешь… – Витька наморщил лоб, напряженно думая. – На троллейбусе сзади прокачусь? Целую остановку!

– Нет!

Они уже подходили к садику. Курочкин почесал переносицу, призывая фантазию.

– А хочешь, перед носом у постового милиционера, который на Лермонтовском…

– Вот дитё! – перебила его Люська, фыркнув.

– Ну Митрофанова! – взмолился Витька. – Придумай сама! Что ты мучаешь меня, как дура!

Люська посмотрела на скверик у Троицкого собора, куда вывели гулять младшую детсадовскую группу, тяжело вздохнула, картинно закатила глаза и сжалилась:

– Ну хорошо, Курочкин. Давай! Стукнись головой о стену.

Витька, не веря своему счастью, заулыбался во весь рот и со всего маху влетел башкой в выступ ближайшего дома. Оба портфеля – его и «прекрасной дамы» – отлетели в сторону.

– Вот бесячий! – выпалила Люська и бросилась к нему.

На лбу Курочкина выступил красный бугорок. Так бывает в мультфильмах: Волк, например, шмякнется обо что-нибудь – и на глазах, как гриб, сразу вырастает шишка. Но чтобы у людей такое…

Люська вытерла носовым платком ссадину на Витькином лбу и отчитала его всеми словами, которыми ругала отца мама, а деда бабушка. Глаза Курочкина светились. Он успокоился и, подняв портфель, торжественно вручил его Люське.

– Ну, я пошел?

– Иди… – растерянно ответила Люська.

Витька помахал ей, и она с грустью подумала, что сама теперь не особо и нужна ему.

Дайте мужчине совершить подвиг во имя прекрасной дамы! И будет он абсолютно счастлив. А большего и не надо. И дамы не надо.

– Курочкин! – крикнула она вслед.

– Чо?

– Вообще-то Ромео ради Джульетты помер.

– Да иди ты!

– Чес-пионерское!

– Митрофанова, я потом помру, ладно? Сегодня «Неуловимые» по телику!

* * *

Воспитательница была похожа на Раневскую в роли мачехи Золушки – такой же величественный нос, фигура и слышимый, наверное, квартала за два низкий педагогический голос.

– Чего так рано его забираешь?

– Мама в баню поведет.

– Не хочу в баню! – орал Кирюха, стуча лопаткой по ограде сквера.

– Тебя никто не спрашивает, – резонно пробасила воспитательница и, властно кивнув в сторону калитки, добавила: – Оброс он у вас. Подстричь надобно.

– Подстригём! – радостно выпалила Люська. – Я сама его! Я сама!

– Не хочу! – бычился Кирюха.

Красные первомайские перетяжки и знамена загораживали половину проспекта Москвиной. Предпраздничный нарядный город, казалось, шептал в оба Люськиных уха: «Весна, весна, надо срочно и по-серьезному влюбиться!» Высоко в небе пари́л самолетик, подтверждая белым росчерком