Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова

на елку, оседлал ее, колотя пятками, куда попадет, тыкая замерзшими кулачками в глубь колючей елкиной шубы, добивая противника свалившейся на них заледенелой рыбой в авоське. Вор под ним дергался, пытаясь скинуть наездника, елка волнообразно вздрагивала, подбрасывая Лёньку вверх колючими шлепками по попе.

– Тикайте! – кричал срывая голос Лёнька, и казалось ему, что он сидит в мачтовой бочке и рубится с пиратским впередсмотрящим, и надо непременно спасти свой корабль – так ведь поступают настоящие капитаны.

Девчоночий визг не кончался, лился одной длинной фальшивой нотой, оскорбляя Лёнькино музыкальное ухо, и даже не прерывался на «забор воздуха».

– А ну цыц, женщины! – выпалил Лёнька.

И все вмиг умолкли.

Но тут под елкой взбрыкнуло, и вор, с силой смахнув с себя и дерево и легковесного капитана, вскочил как-то сразу на две ноги, заревел, точно пойманный зверь, повернулся корпусом к двери… и тут же получил со всего маху удар в лоб, да с таким медным звоном, будто в корабельную рынду ударили. Вор медленно начал оседать, хватаясь руками за все подряд.

– Ну вот и сковородку обновила, – спокойно вымолвила бабушка Дора, держа большую блестящую сковороду обеими руками, как биту для игры в лапту.

И не было никаких истеричных: «Ты меня в гроб загонишь, Леонидэ!» Хотя именно это Лёнька в данный момент и делал.

* * *

Вытаскивая елочные иголки из Лёнькиной попы, легко прошедшие сквозь тонкие треники, бабушка приговаривала, цокая языком и качая головой:

– Ох, Лёночка, и день выдался! Это ж надо такому дню приказать случиться!

Рядом сидела на корточках Райка и щебетала без умолку: и как им повезло, что участковый дядя Коля сразу прибежал и Васькин дед с работы возвращался, и как они вдвоем связали вора и увели…

А Лёнька размышлял о том, что надо было запомнить, каким узлом они его вязали, – пригодится в морской жизни. И еще о том, что не будь у Васьки последней морской просьбы, то неизвестно, чем бы все это закончилось. И хорошо, что все живы.

– Надо же, – прервала его мысли Райка, – а я все искала твой потерявшийся смычок, найти никак не могла, а вор нашел! Хоть какая-то от него польза!

Держа скрипку подбородком, капризно оттопырив губу, Лёнька вымучивал Яньшинова под надменный взгляд «Незнакомки» и Райкины махи руками и думал о том, что все-таки девчонки – вражеское племя, ничуть не лучше пиратов. И что, наверное, за все сегодняшние муки – особенно за скрипку – его примут в пионеры. Это пока. А потом когда-нибудь – в капитаны. Наверное. Если сестрица не доконает его своими воспитательными методами.

И еще он подумал о том, что настоящий капитан все-таки бабушка Дора. И если кто-нибудь бы его об этом спросил, он непременно бы поклялся под «честное морское».

Побрить Добролюбова

Предчувствие любви жило в Люське Митрофановой всегда и таилось где-то внутри – там, где у птиц бывает зоб, а у человека щемит иногда так сильно, что хочется заесть чем-нибудь, желательно некислым.

Во вторник, 27 апреля 1976 года, на уроке русского языка Люська поняла, что предчувствие это вот-вот переполнит ее, сбежит из тела через кожу, как мамина дрожжевая опара для блинов. Вот уже целых три дня как ей исполнилось тринадцать, и что-то непременно должно произойти, что-то хорошее. Но пока не происходило. Вася Кошкин, чей затылок через парту впереди Люська поедала влюбленными глазами с начала последней четверти, как будто не замечал ее вообще. И даже не оборачивался. Тот раз, когда она, дотянувшись, намеренно ткнула его под лопатку линейкой, не считается.

А ведь Джульетте тоже было тринадцать, когда она закрутила с Ромео!

Люська вздохнула и посмотрела в окно. Деревья окурились зеленой дымкой, через пару недель зацветет черемуха, а еще через месяц закончится шестой класс! Подумать только, в следующем году ей будет четырнадцать! А мама никак не хочет понять, что дочка уже выросла, заставляет донашивать за старшей сестрой платья с воланчиками и перелицованное пальто, а после программы «Время» загоняет спать. А сама-то, сама, окончив семилетку, пошла работать на фабрику, жила в общежитии и наверняка с мальчишками вовсю крутила. То есть фактически тогда она была на год старше, чем дочь сейчас.

Люська снова вздохнула, пошевелила носом в сторону форточки и втянула ноздрями чуть ощутимый огуречный запах свежей балтийской корюшки, которым Ленинград неизменно наполнялся в конце апреля. Откуда веет сегодня: из столовой или с лотка за углом?

– Митрофанова! Опять ворон считаешь? – прогремел голос Галины Борисовны.

Люська вздрогнула, уткнулась в тетрадь и со старательным видом принялась перечитывать два абзаца написанного текста. На парте лежал учебник, открытый на картине Татьяны Яблонской «Утро». Весь класс пыхтел, усердно пытаясь за двадцать минут, оставшихся до конца урока, вместить в сочинение свои ощущения от залитой солнцем комнаты и девочки в трусах и майке, вдохновенно делающей зарядку.

Люська таращилась на девочку, на ее тонкие руки, на пионерскую форму, аккуратно сложенную на стуле, и никак не могла понять, что же написать еще. Она сосредоточенно морщила лоб и вгрызалась зубами в пластмассовый колпачок шариковой ручки – синий, с белесыми обглоданными боками, со свистом высасывая из него последние соки, будто он был соленым хвостиком вяленого леща. Соседка по парте, отличница Зюкина, исписала уже страницы четыре. «Скатать» было нереально: Зюкина ревниво отгораживалась от мира рукавом, а пелерина ее школьного фартука занавешивала от взгляда самое нужное.

Люська шмыгнула носом и вывела в тетради:

Утреняя пионерка вытянулась на встречу новому дню будто приветствуя светлое завтра и счастье всего советского народа.

Подумала – и разбросала запятые наобум.

Дальше с фантазией было напряженно. Картина ей нравилась. Глядя на залитую солнцем нарисованную комнату, Люська представляла летние каникулы, дачную тягучую истому в деревне, ленивый полдень с книжкой в гамаке и соседских мальчишек (а среди них Женьку и, пожалуй, Пашку). Но мысли эти никак в сочинение было не вместить.

Люська снова вздохнула и опять посмотрела в окно. Воробьи летели, казалось, прямо на нее, но она знала: птицы любят посидеть на круглых медальонах, выступающих на кирпичном фасаде школы. В медальонах этих – там, где гнездились бетонные профили писателей, – собиралось иногда несколько стай мелких пичуг; они галдели, отвлекая школьников от занятий, и Люське в такие моменты невероятно хотелось стать птицей. Только не коричнево-серой, заурядной, как воробей, а какой-нибудь такой… этакой…

Мысли о птицах прервала группа коротко стриженных новобранцев, в одинаковых штанах и