Летящие сказки - Владислав Крапивин

От калитки, махая молотком, бежал Иван Иваныч.

— Помоги, — сказал Виталька.

Я тоже вцепился в верёвку. Мы медленно полетели над двором. Велосипед, вертясь на верёвке, двигался в метре от земли.

Разиков хотел ухватить его за колесо, но промахнулся. Только тогда он понял, что происходит невероятное.

— Ай! — громко сказал он и сел, раскинув тощие ноги в шлёпанцах.

Мы подтянули велосипед и уложили его на ковёр. Иван Иваныч вдруг задребезжал мелким смехом и погрозил нам пальцем. А потом бросил в нас молоток.

Молоток упал обратно и стукнул его по ноге.

Иван Иваныч Разиков тихонько завыл, держась за шлёпанец. Так мы его и оставили. Нырнули в соседний двор и прежней дорогой помчались к дому.

Едва мы опустились на своём дворе, как на крыльцо вышла тётя Валя:

— Мальчики! Что вы делаете с ковром?

— Решили ещё почистить, — торопливо соврал Виталька и зашлёпал по ковру ладошками.

— А откуда велосипед?

— Это одной девочки, она просила починить.

— Это прекрасно, — заметила тётя Валя. — Но зачем грязный велосипед укладывать на ковёр? Особенно если вы его чистите…

Мы убрали ковёр-самолёт на вышку. Затем для вида повозились у велосипеда и вывели его за калитку. Виталька сел в седло, а я — на раму. Через три минуты мы были на улице Челюскинцев.

— Вет-ка-а!

Она открыла окно и выпрыгнула в палисадник.

— Ой…

Глаза у неё сделались счастливые. Блестящие такие, зелёные глаза. И заулыбалась она так хорошо. Почему это я решил, что у неё лягушачий рот? Нисколечко.

— Как это вы сделали? — тихонько спросила она.

Виталька вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами: «Как хочешь».

— Никому не скажешь? — спросил он у Ветки. — Это такая тайна…

Если бы Ветка начала обещать изо всех сил и давать всякие клятвы, мы бы что-нибудь наврали. Но она просто сказала:

— Что вы! Я не болтливая.

— Ладно, — решил Виталька. — Пойдём.

И стало нас трое.

Глава шестая

Когда я начал писать эту историю, меня так и подмывало что-нибудь сочинить. Рассказать, например, что однажды мы с Виталькой поссорились и ковёр перестал нас понимать. Можно было даже придумать, что, поссорившись, мы разрезали ковёр пополам — каждый для себя. И он, разумеется, не стал летать. И мы поняли, что из-за глупой ссоры погубили сказку своего детства. И конечно, помирились, но было уже поздно…

Это был бы поучительный конец.

Но это была бы неправда.

Мы с Виталькой никогда не ругались. Ну, в крайнем случае, поспорим немного, обзовём друг друга жабохвостами или ещё как-нибудь. Разве это ссора?

И с Веткой мы ни разу не ссорились.

Она оказалась отличной девчонкой. С виду такая тихая, даже испуганная немного, а на самом деле ничуть не боязливая, и характер твёрдый.

…В тот день мы показали ей ковёр-самолёт, а в полночь прилетели за ней.

— Ой, я так волнуюсь, — шёпотом сказала она, когда выбралась из окна.

— Не пугайся, — успокоил Виталька. — Мы сперва не будем высоко летать, а потом привыкнешь.

Она махнула рукой.

— Я не про это. Вдруг мама проснётся…

Мы засмеялись: не полёта боится, а мамы.

Она посмотрела на нас по очереди, поворачивая по-птичьи голову на тонкой шее, и тоже засмеялась…

Мы взлетели от Веткиного палисадника прямо в ясное небо. Высоко! И опять мчался мимо нас шелестящий воздух — то тёплый-тёплый, то колючий от свежести. И опять разворачивался внизу город, опоясанный светлой рекой. Чёрные кораблики на реке мигали красными и зелёными огоньками. На телевизионной вышке горели большие рубиновые огни. А в домах, где ещё не спали, и на улицах — огни неяркие, жёлтые.

Мы остановили полёт. Воздух перестал шуметь и трепать наши рубашки. Ласковый и мягкий, он окутывал нас и согревал. И было тихо-тихо.

Мы взяли Ветку за горячие ладошки, и она встала рядом с нами.

— Какая красивая земля, — сказала она. — И небо. Небо даже лучше…

На севере, за рекой, над тёмным туманом лесного горизонта, светила жёлтая зорька. Над ней повисло прозрачное облако, а чуть в стороне от него — еле видный, похожий на серебряную нитку месяц. А выше, где небо было синевато-серым, полыхали две белые звезды.

Мы медленно-медленно поплыли к северу.

— А я учила для праздника танец «Звёздочка», — вдруг шёпотом сказала Ветка. — Знаете, почему я вспомнила? Потому что эти звёзды увидела.

— А ты станцуй, — серьёзно сказал Виталька. — Если «Звёздочка», значит, это танец для неба.

Она не стала по-девчоночьи отнекиваться и стесняться. Только сказала:

— Как же без музыки?

— А ты вспомни, — посоветовал я, — и представь, будто играет.

— Я-то представлю… А вы?

— Мы тоже.

— А… вы это по правде? Смеяться не будете?

— Ты что! — сказал Виталька.

Мы отодвинулись на самый край ковра-самолёта. Ветка встала на другом краю. Он сразу же заботливо приподнялся.

Конечно, ей было страшно с непривычки на такой высоте. Пока мы держали её за руки — ещё ничего, а сейчас она одна оказалась среди пустоты. Огоньки да небо… Но она была храбрая девчонка. И может быть, она в самом деле представила себя звездой. Или ей подумалось, что это сон, а во сне страх высоты иногда пропадает.

Сначала Ветка постояла, обняв себя за плечи, а потом вскинула руки и закружилась. Я не знаю, хорошо ли она танцевала. И музыки никакой я представить не мог. Ветка была в жёлтом платьице, и казалось, что громадная светлая бабочка трепещет над кромкой ковра-самолёта…

Ну, бабочка так бабочка. Всё равно я на всю жизнь запомнил, как в негаснущем небе летней ночи, высоко-высоко над уснувшей землёй, танцует девчонка…

Слегка запыхавшись, она села рядом с нами.

— Ты молодец, — сказал Виталька.

И я тоже сказал, что Ветка молодец. И было заметно, что она обрадовалась. Она отдышалась и весело заговорила:

— Если буду большая и сделаюсь балериной, всем буду рассказывать, что танцевала «Звёздочку» в настоящем небе… Ой! — Она испуганно посмотрела на меня и на Витальку. — Не буду, честное пионерское. Я только на минутку забыла, что это тайна.

— Рассказывай, — разрешил Виталька. — Тогда уже будет