Цена жизни - Жанна Александровна Браун

ни от осторожного Апазова, а тем более от пустомели Буренкова существенной поддержки Сергей не ждал. Просто ему захотелось побыть еще среди станков и хотя бы посмотреть на их работу. Он не спеша направился мимо навивочных к токарным и невольно задержался, завороженный ритмом.

Навивочные деловито и отрешенно навивали на стержень проволоку…

Однажды ребята всей группой, вызванные на спор комиссаром, пытались опровергнуть утверждение мастера, что нет на свете ни одной реальной конструкции, где бы не было пружины — плоской или цилиндрической. Если бы комиссар спорил «на интерес», мог бы выиграть что угодно. Как ребята ни старались, а беспружинный механизм назвать не смогли. Даже в живой природе. Взять, например, человека — голосовые связки — те же пружины…

Сергей постоял немного, глядя, как внешне легко завивается вокруг стержня проволока. Конечно, она сейчас мягкая, сырая, закаливать пружины будут потом, иначе не навьешь. Странная получается картина, думал Сергей, вспоминая разговор с комиссаром, пружинное хозяйство — вещь серьезная, а в промышленности к ней почему-то до сих пор относятся как к чему-то второстепенному.

Но больше всего по душе были Сергею токарные станки. Ему всегда казалось, что токарные ближе других к человеку, как паровозы. Недаром старые машинисты так привязывались к ним душой, хоть было и дымно, и грязно…

В детстве Сергей однажды ездил с бабушкой на Навалочную, к ее однополчанину, и увидел, как пришел на станцию товарный поезд, ведомый паровозом. Может быть, это был один из последних паровозов. Он остановился рядом с водокачкой, запыхтел и выпустил клубы седого пара, а по лесенке слез на землю машинист. Он выглядел усталым и тяжело дышал, вытирая закопченное лицо тряпкой. Так они и стояли рядом — паровоз и машинист, отдыхая после дальней дороги. Тяжело дыша и отдуваясь.

Как-то Сергей сказал комиссару о своем пристрастии к токарным станкам. Комиссар задумчиво почесал бороду.

— Я думаю, что это работает генетическая память. Наверное, кто-то из прапращуров Димитриевых работал на первобытном токарном станке…

— Надо спросить Марину Павловну, — в тон комиссару сказал Сергей, — у нее склонность к архивной работе.

Они посмеялись.

А что, может, комиссар и недалек от истины. Говорят же: в каждой шутке — только доля шутки. Почему бы и нет?

Автомат работал не спеша, в строгом ритме, и казалось, поглядывал на Сергея — здорово, а? Сергей и сам видел, что здорово. Точно суппорт самостоятельно решал, чем и в какой последовательности обрабатывать деталь. Подъезжал, протачивал канавку, затем отъезжал, поворачивался на одну четверть, и в рабочем положении оказывалось сверло. Затем метчик, отрезной резец… И вот уже по лотку скользит в накопитель готовая деталь. Сергей наклонился и взял ее в руки: нечто похожее на гайку, но не стандартную, а более сложной конфигурации.

Сергей оглянулся: ни Буренкова, ни Апазова по-прежнему не было видно. Пора уходить. Там Вальтер совсем извелся в ожидании. Интересно, где это работнички пропадают? Больше ждать нельзя… И стоял, не двигаясь. Ему нравилось здесь все: умная работа станков, запах горячего железа, машинного масла, легкое шипение, с каким кулачки зажимали заготовку, словно токарный станок, как японцы при встрече, втягивал в себя воздух от почтения к человеку.

За токарной группой, между столбами стояли высоколобые, носатые сверлильные станки. И при каждом — персональный рабочий. Сергей подошел поближе.

— Скажите, разве сверлильные не делают автоматами?

Парень в пижонском комбинезоне, простроченном желтыми нитками, с заклепками, как джинсы, обернулся, блеснул золотым зубом.

— Никак турист?

— Хуже, — печально сказал Сергей, — пэтэушник. Пакую для вас шашлычницы.

— Ну это, положим, не для меня. Лично я уважаю котлеты. А сверлильные редко делают автоматами. Трудно наладить подачу деталей. Учись, может, тебя светлая мысль озарит, придумаешь.

Сергей не успел ничего ответить. Из-за столба, как чертик из табакерки, выскочил жизнерадостный Виталик Буренков. Вид у него был самый деловой: спортивный костюм, красные кеды и черный берет набекрень, как у киношных десантников.

— Серега! А я смотрю, понимаешь, и вижу!

— Пойдем, разговор есть…

Они вышли на лестничную площадку. Сергей не стал ходить вокруг, спросил в упор:

— Тебе не надоело стружку возить?

Виталик улыбнулся, вытащил из кармана горсть леденцов, бросил несколько штук в рот. По его виду нельзя было сказать, что он переутомился.

— Надоело, а что делать?

— Не знаю. Я сейчас поцапался с инспектором по техобучению из-за этого… Вот, пришел посоветоваться.

Виталик перестал улыбаться.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Даешь… Тебе что — больше всех надо?

Сергей начал злиться:

— Почему больше? Мне надо столько, сколько и всем. Только, чтобы дело делать, понял? Когда-то надо решать эту проблему. Поэтому я и пришел к тебе…

Виталик замялся:

— А я здесь при чем? У меня одна проблема: где бы ни работать — лишь бы гроши платили.

— Да пойми ты, деньги же на ветер летят!

— Чьи?

— Государственные, чьи же еще?

Виталик насмешливо скривил губы:

— Нашел о чем переживать. Государство богатое — выдержит.

Сергей замолчал, глядя в окно суженными от злости глазами. А что, собственно, он ждал от Буренкова? Этому все до лампочки, кроме тряпья и дисков…

— А где Апазов?

Виталик оживился:

— У начальника цеха в конторке. У них художник заболел, так Витька сам вызвался какой-то график нарисовать. Видал, как карьеру надо делать?

Сергей через силу улыбнулся и похлопал Буренкова по плечу:

— Давай, старик, вкалывай дальше. Гроши — вещь полезная.

— А ты думал?! Я на аппаратуру коплю. Батя сказал: хочешь иметь — заработай.

В конторке начальника цеха сидел в одиночестве Виктор и писал заглавие графика плакатными перьями. Сергей отказался сесть. Если раньше он еще сомневался, то теперь был почему-то уверен, что пришел напрасно. И не из-за Виталия.

— Виктор, мы решили потребовать, чтобы наша практика стала настоящей. Хватит бегать на побегушках.

Апазов опустил ручку с пером в стакан и сел, осторожно отодвинув график в сторону. На его продолговатом лице с умными серыми глазами и твердым ртом не отразилось ни удивления, ни одобрения, ни порицания.

— Кто — мы? — спросил он, впрочем, и без особого интереса.

Но Сергей решил высказаться до конца. Раз пришел.

— Мы с Вальтером. Я только что поругался с инспектором по техобучению. Разошлись по нулям. Хотел бы знать твое мнение.

— Глупо. Какой смысл?

— Пусть так. Смысла не было, но проблема-то осталась? Что скажешь?

Апазов опустил глаза, помолчал. Потом спросил:

— До завтра терпит?

Сергей опешил:

— До завтра? А что изменится?

— Видишь ли, я должен дома посоветоваться. Тебе это странно слышать?

Сергей пожал плечами:

— Почему? Я ведь тоже не сирота.

И, не прощаясь, пошел к себе