Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

— Козлов, останешься здесь с машиной в распоряжении Кутякова. Я уеду на лошади.

— Слушаюсь.

До этого я не помню случая, чтобы Чапаев кому-либо из командиров оставлял свою машину.

Едва Чапаев успел уехать, как вызывает меня Кутяков.

— Козлов, поехали!

— Куда, товарищ Кутяков?

— На фронт, куда больше!

Объездили мы тогда с комбригом все участки фронта.

Проходят сутки, двое суток, горючего становится меньше, а Кутяков не говорит, когда нам возвращаться к Чапаеву. Я и мой помощник (тогда шоферы имели помощников) посоветовались и решили… уехать! Уехать легко, а как на это будет реагировать Чапаев… Ведь это явное нарушение дисциплины…

Помощник у меня на выкрутасы был горазд.

— Ничего не будет, Вася. Скажем, что горючего стало мало. Мысль показалась мне близкой к истине. Решено — едем. Выждав удобный момент, когда Кутяков куда-то ушел, завели мотор и… в Лбищенск.

Подъезжаем к штабу, а сами волнуемся. Увидев машину, Чапаев вышел на улицу.

— Ну что, Козлов, приехал?

— Простите, товарищ Чапаев, что без вашего разрешения — горючее в баке на исходе.

— Ну, ладно, а я только что хотел звонить Кутякову, чтобы выслал машину.

Облегченно вздохнули. Помощник, толкнув меня локтем, прошептал:

— Легко отделались. Я говорил, что ничего не будет!

Да, действительно «легко отделались», а ведь могло быть и похуже. Таких «вольностей» я решил больше никогда не позволять.

Хочется сказать несколько слов о ближайшем соратнике Чапаева, — о комиссаре Дмитрии Андреевиче Фурманове.

Несгибаемый большевик, человек большой культуры, Фурманов горячо любил Чапаева. Он видел в нем талантливого военачальника, горячо о нем заботился. И если Чапаев относился к комиссару первоначально как-то неприязненно, настороженно, то в дальнейшем, благодаря выдержке и тактичности Дмитрия Андреевича, между ними установились хорошие, деловые отношения.

Как жаль, что я тогда почти не уделял внимания этому замечательному человеку. Кто не читал книгу Фурманова «Чапаев»?! Вышла она в 1923 году, а ведь я был свидетелем, как автор над ней работал.

Куда бы Чапаев ни приехал с комиссаром, где бы ни был Фурманов, будь то станица, участок фронта или просто привал в открытом поле, — Дмитрий Андреевич не расставался с записной книжкой, карандашом. Отойдет, бывало, в сторонку, примостится на кочке и все пишет, пишет.

Нередко можно было услышать от Чапаева:

— И чего это он все пишет? В штабе пишет, в поле пишет. Писарь! Козлов! Поди скажи комиссару, что ехать пора!

Не знали тогда ни Чапаев, ни я, что пишет-то Фурманов о нем, о Чапаеве, о его славных делах, и что эти записи комиссара послужат в недалеком будущем основой книги, которая впоследствии стала любимой книгой советского народа.

Со взятием нами станицы Мергеневской белоказаки стали отступать без серьезного сопротивления. Но, километрах в шестидесяти от города Лбищенска, под станицей Сахарная, белые окопались и решили дать бой. Этот бой навсегда остался у меня в памяти.

В какой-то деревушке, в казацкой мазанке, после ночной поездки по фронту, Чапаев и комиссар Батурин прилегли отдохнуть. Я в это время осматривал машину. Вдруг, смотрю, прямо ко мне галопом несется всадник. Спрыгнув на ходу, он бежит ко мне.

— Где Чапаев?

— Зачем тебе его?

— Нужно! Срочный пакет! Да говори же скорее, если знаешь!

Чапаев, наверное, еще не спал, услышал наш разговор, вышел из мазанки.

— В чем дело?

— Пакет, товарищ Чапаев!

Вскрыл. Прочитал. Сдвинул брови. Лицо потемнело.

— Козлов! Заводи быстро! Давай на фронт! Как можно, быстрее. Только, смотри, машину не сломай!

Чую, что-то неладное привез гонец. Жму на полный газ. Проезжаем обоз, батарею. Снаряды с воем летят через нас. Мы ринулись прямо в бой!

— Стой, Козлов! Жди тут. Мотор не глуши! — бросил на ходу начдив и с комиссаром побежал к цепи.

С шумом рвались снаряды, трещали пулеметы. Чапаев что-то кричал, кого-то бранил, давал быстрые, энергичные указания. Потом, вижу, выхватил шашку, взмахнул ею и побежал вперед. Вскочили и бойцы. Сжимая винтовки, они ринулись за начдивом.

Я остался на месте. Кругом ни лощинки, где бы можно было укрыть машину. Как назло всюду ровная степь. Враг открыл огонь по «фордику». Бухнет сзади — я вперед, впереди трахнет — назад. Так и ездил с места на место. Вода в радиаторе кипит, а заглушить мотор нельзя — Чапаев не велел. Да и неподвижную мишень враг сбил бы в два счета.

Передали: подать машину на правый фланг! Еду туда. Бежит навстречу Василий Иванович с комиссаром. Чапаев без фуражки, мокрый, с расстегнутым воротником.

— Давай, Козлов! — и показал направление рукой.

Казаки открыли ураганный артиллерийский огонь. Снаряды так и сыпались. Вот один взорвался чуть не над машиной. Взрывной волной сорвало фуражку. С испугу сжался я в комок, резко дал газ — «фордик» подпрыгнул…

— Легче, легче, Козлов, не пугайся! — успокоил Чапаев. — Стой!..

Выскочили из машины, побежали. Опять я один. И когда же все это кончится?!

— Казаки с фланга! — закричал кто-то.

Обозники, санитары бросились назад. Пехота замерла на месте.

Что делать? Куда податься? Назад? А Чапаев?.. Нет!.. Уехать от Чапаева нельзя.

Смотрю в бинокль: мчится черная лавина, заходя в тыл. И как только расстояние сократилось на выстрел — ударил залп, за ним другой… Затрещали пулеметы, поливая белых горячим свинцом. Вот один упал, другой, третий… Сбились в кучу… Замерли!.. Еще миг — и захлебнулась атака!

Бой шел весь день. Чапаевцы, сдержав яростный натиск противника, сами перешли в наступление. И только к вечеру, когда уже начало смеркаться, канонада с обеих сторон стала затихать и, наконец, совсем умолкла.

Смотрю, идут к машине Чапаев с комиссаром, усталые, но довольные. Чапаев улыбается.

— Ну как, Козлов, дела?

— Да ничего, — говорю, — все в порядке.

— Знаешь теперь, какой запах у пороха?

— Знаю, товарищ Чапаев, не особенно приятный.

— Ну ничего, привыкнешь, поехали. В штаб…

После этого боя напряженная работа