Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

— Что-то у тебя, Козлов, мотор стал постукивать?

— Да ничего, — отвечаю, — поработает еще немножко.

— Нет уж, давай поезжай в Уральск, на ремонт. А то «сядем» с тобой где-нибудь в пути.

Что поделаешь, начдив был прав. А уезжать от него не хотелось. Привык, полюбил я Чапаева, как отца родного. Но Чапаев тверд в своих решениях: сказано — значит точка!

На другой день, подготовив машину, зашел к Чапаеву. Как будто сердце предчувствовало, что это последняя наша встреча.

— Ты что, Козлов?

— Да пришел сказать вам до свидания, товарищ Чапаев. Есть у меня еще просьба…

— Ну говори, какая просьба?

— Как выйдет машина из ремонта, возьмите меня опять к себе.

— Хорошо, Козлов, возьму обязательно. Да передай там Беневольскому (командир автоотряда), чтобы получше машину-то прислал.

— Слушаюсь, товарищ Чапаев!

Крепко пожали мы друг другу руки. Было это 4 сентября 1919 года.

Выехал я из Лбищенска часов в девять утра, а в эту роковую ночь на 5 сентября 1919 года Василия Ивановича не стало.

Весть о гибели Чапаева с молниеносной быстротой распространилась по всему Уральску. Не хотелось верить печальному известию.

— Да не может быть, — говорю, — я вчера только из Лбищенска приехал, передовая от него за 60 километров!

Но через некоторое время в Уральск пришла горсточка уцелевших бойцов, которым под пулеметным огнем удалось переплыть Урал. Я видел этих героев-воинов. Они и рассказали о последних часах любимого начдива.

Не смогли уберечь Чапаева выставленные дозоры. Белоказацкие банды под покровом темной ночи тихо, внезапно подкрались к Лбищенску. Сняв дремавшие заставы, они с нескольких сторон ворвались в город. Прозвучали тревожные выстрелы. Но опасность была обнаружена слишком поздно. В темноте трудно было ориентироваться. Чапаевцы, выбежав на улицы, дрались героически.

Чапаев с ординарцем Исаевым бросились на Соборную площадь, где по тревоге должны были собраться бойцы. Возглавив небольшую группу красноармейцев, Чапаев повел жестокий бой с белоказаками. Но силы оказались неравными, они таяли с каждой минутой. Все теснее сжималось кольцо врагов. Редел небольшой отряд героев-чапаевцев. Пали смертью храбрых комиссар дивизии Батурин, работники политотдела Крайнюков, Новиков, командир дивизионной школы Чеков и его сын. Был ранен в руку и сам Чапаев. Дальнейшее сопротивление становилось бесполезным. Начали отступать к обрыву реки Урал, чтобы перебраться через нее вплавь.

Со всех сторон белые поставили пулеметы. Вот уже небольшая группа чапаевцев прижата к обрыву. Деваться некуда. С крутого яра бросались бойцы в холодные волны Урала. Их настигали пулеметные очереди белых. Немногим удалось спастись в эту памятную ночь.

Так погиб за власть Советов один из славных командиров Красной Армии Василий Иванович Чапаев. Не стало легендарного начдива, но осталась выпестованная им знаменитая 25-я дивизия. На фронтах гражданской войны бойцы-чапаевцы бесстрашно громили белогвардейские банды. Свои боевые традиции дивизия приумножила в годы борьбы с гитлеровскими захватчиками. Она героически дралась на подступах городов-героев Одессы и Севастополя, нанося фашистам большой урон в живой силе и технике.

Память о Василии Ивановиче Чапаеве вечно будет жить в сердцах советских людей. Имя его золотыми буквами вписано в героическую летопись борьбы нашего народа за независимость своей Родины, за претворение в жизнь великих идей Коммунистической партии.

Ю. Хазанович

С ДОНЕСЕНИЕМ К ФРУНЗЕ

Донесение в штаб фронта вызвался доставить пулеметчик Василь Глушко. В последнем бою его ранило, и теперь, скучающий от безделья, он целыми днями бродил по тесной деревушке, где находился тыл полка.

Рана была не опасная: пуля пробила мякоть у локтя, и Глушко не пошел в лазарет, считая, что все пройдет в два-три дня. Но пальцы затекли, потеряли силу, рука стала такой тяжелой, что Глушко казалось: если бы не косынка — не поднять ему собственную руку.

Войска Красной Армии прорвали белогвардейский фронт у Каховки и вышли к Сивашу. Штаб фронта находился в деревне Строгановке.

Глушко очень привлекала эта поездка: побывать в самом штабе, разогнать скуку… Была у него и еще одна цель, о которой он никому не сказал.

Командир полка, зная боевые дела пулеметчика Глушко, охотно было согласился исполнить его просьбу, но, взглянув на руку парня, покачал головой.

— Та шо вы смотрите, — убеждал командира Глушко, с трудом шевеля посиневшими и вспухшими пальцами. — Они с холоду у меня завсегда такие, ей право…

Через полчаса Глушко уже скакал в Строгановку на тощем высоком рыжем коне.

Твердая земля звенела под копытами. Было еще рано, а солнце светило ослепительно. Но к полудню тучи затянули небо, с востока подул сильный колючий ветер, и по степи понеслась жгучая ледяная крупа. Рука у Глушко отяжелела еще больше. Он прижимал ее к груди, но каждый удар копыта о промерзшую землю отдавался в руке горячей, ноющей болью.

Когда мутно-желтое солнце склонилось к западу, Глушко увидел вдали Строгановку. Он радостно свистнул.

Конь фыркнул и побежал быстрее. На околице патрульный проверил у Глушко документы и объяснил, как проехать в штаб.

Дом стоял на высокой круче, в большом, по-зимнему голом саду. А глубоко внизу, под кручей, насколько видел глаз, разливался Сиваш, окутанный холодным зеленоватым туманом.

Глушко вошел в штаб. На лестнице и в коридоре, прислонясь к стенам, стояли и сидели красноармейцы в старых, рваных шинелях, разговаривали вполголоса, курили. В огромной комнате с овальными окнами было тесно, шумно и накурено. Глушко с трудом протискался к очкастому писарю.

— Мне бы до товарища Фрунзе. Донесение привез…

— Фрунзе нету, — почти сердито сказал писарь. — Где донесение?

Глушко неторопливо расстегнул шинель, потом гимнастерку и достал пакет, завернутый в носовой платок. Писарь унес пакет в соседнюю комнату, где кто-то хрипло кричал в телефонную трубку, и когда он вернулся, Глушко спросил, не найдется ли местечко, чтобы немного отдохнуть с дороги. Писарь устало улыбнулся, пожал плечами.

— У нас тут, как сельди в бочке, сам видишь… Пристраивайся, где помилее… — и снова засуетился.

Глушко вышел и,