Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

удрученный неудачей, долго стоял у двери. Он взялся доставить донесение, надеясь хотя бы издали увидеть Фрунзе. Но командарма в штабе не было. Напрасно Глушко трясся в седле добрую сотню верст, напрасно растревожил руку, смертельно устал. Надежды его не сбылись.

Теперь найти бы свободный уголок, отлежаться, согреться и, собравшись с силами, двинуться в обратный путь.

В поисках такого уголка Глушко поднялся на второй этаж. В длинном узком коридоре было пусто и тепло, но и это не утешило Глушко.

— Ось тебе и штаб!.. — с горечью проговорил он. — «Пристраивайся, где помилее…»

Он понимал, что писарь меньше всего виноват в его неудаче и в том, что в штабе так неуютно, и все же яростно выругал его. В это мгновение позади хлопнула дверь, щелкнул замок, и чей-то голос спокойно спросил:

— Зачем выражаешься?

Глушко оглянулся. Человек невысокого роста в поношенной солдатской одежде подошел поближе, оглядел его быстрыми, чуть прищуренными глазами.

— С фронта?

— Откуда же?.. Донесение привозил.

— Ну, как там?

Глушко измерил его недружелюбным взглядом от головы до тупоносых сапог с высокими голенищами и подумал:

«А ты бы сам съездил да посмотрел…»

— Там что! — сквозь зубы процедил Глушко. — Там порядку больше…

Человек улыбнулся:

— И хорошо, что там порядок. А ты чего такой злой? Отдохнул бы.

— Как раз отдохнешь тут. Черта с два.

— Да, с отдыхом трудновато, — сказал человек, задумчиво потирая лоб. И кивнул:

— Пойдем.

Открыв дверь, он пропустил Глушко в комнату. Высокая светлая комната казалась совсем пустой, потому что вся обстановка состояла из стола, на котором лежала растрепанная книга, табурета и узкой железной кровати, покрытой серым солдатским одеялом.

— Укладывайся. Сапоги только сбрось.

Глушко опустил на пол вещевой мешок.

— А вы як же?

— А я все равно уезжаю деньков на десять… Тебе, может, перевязку надо? У нас тут свой костоправ имеется…

Глушко ответил, что сегодня утром ему делали перевязку и что он рад как можно реже встречаться с лекарями.

Человек вышел, и Глушко с минуту слышал его частые негромкие шаги. Он лег на кровать, показавшуюся ему необычайно мягкой, и довольный тем, что счастье не совсем покинуло его, быстро уснул.

Среди ночи Глушко проснулся; желтый свет керосиновой лампы ослепил его.

— Спи, спи, — тихо сказал человек. — Я сейчас уйду…

Глушко протер глаза, потянулся:

— И здорово ж я выспався!.. За всю войну!..

— Видишь, а ты ругался…

Низко склонясь над столом, человек поспешно складывал бумаги в полевую сумку. Глушко смотрел на его высокий лоб, исчерченный глубокими длинными морщинами, на широкое смуглое лицо и думал, что от легкого житья оно не было бы таким измученным и бледным. Конечно, в тылу тоже хватает мороки. И не всем же быть на передовой позиции.

— Вы при штабе, значит? — спросил Глушко.

— Да, вроде так…

У человека были ясные серые глаза; он щурил их, точно все время внимательно присматривался к чему-то. Ему было не меньше сорока, а глаза у него живые, совсем молодые. Это удивило Глушко и придало ему смелость.

— Вы товарища Фрунзе видели? — шепотом спросил он, садясь в кровати.

— Как же, приходилось.

— А мне вот непосчастило. Я через него сюда приперся. Рука все равно попорченная, делать нечего, подамся, думаю, в штаб, может, побачу. И разминулись…

— Увидишь еще, — рассеянно сказал человек, не отрываясь от бумаг.

— Мне бы хоть разок на него глянуть, хоть одним глазком. В бою знаешь: впереди он, — а увидеть ни разу не доводилось. Говорят, портреты его есть напечатанные, так он не дозволяет их вывешивать. Чудно́й человек!

— И правильно делает. На что портреты, скажи, пожалуйста? Оружие нужно, и побольше. Иначе не справиться с беляками.

— Так-то оно, конечно, так… Но я скажу, оружие — это еще полдела, — оживился Глушко. — Недели две тому они как наперли, нету спасения. Наши по-рачьему. — назад, назад. И вдруг крик прошел: «Фрунзе! Фрунзе тут!» Рассказывают, приехал он на машине, потом на коня пересел — и в самую кашу… А за ним, понятно, все. За ним и без оружия пойдут, — убежденно проговорил Глушко. — Сила в нем есть такая…

Человек негромко, заливисто рассмеялся:

— Они ведь тоже за своими вожаками идут…

— Куда они идут? — обозлился Глушко. — На погибель, вот куда! Что ни говори, доконаем мы их. Фактически. Потому наш народ голодный и жадный до воли!

— Это другой разговор. Это правильно: голодный и жадный до воли…

Он достал из кармана кожаный потертый портсигар, подошел к кровати.

— Куришь?

— Курю. Та у нас беда с куревом: четвертый день траву смолим, — сказал Глушко и глотнул слюну.

Они закурили. Человек высыпал на стол немного зеленовато-серой махорки и стал собираться в дорогу.

— Значит, едешь? — с досадой проговорил Глушко. Опустив голову, он несмело добавил: — Мне бы денечка два тут… Рука подправится и, может, посчастит, вернется он вскорости; — дела на фронте ведь хорошие…

— Живи, чего там, — затягивая ремень, отозвался человек. — Я напишу коменданту, чтоб тебя не тревожили…

Раскрыв полевую сумку, он оторвал клочок бумаги, что-то написал быстро, потом перекинул сумку через плечо и подошел к кровати.

— Ну, прощай. Спи, поправляйся! — сказал он, улыбаясь своими серыми, удивительно молодыми глазами, и крепко пожал левую руку Глушко.

У двери он остановился:

— На окошке хлеб, консервы. Не стесняйся… — И ушел.

Глушко прислушался к его шагам и, когда шаги затихли, снова улегся. Но уснуть не мог. Было почему-то досадно, хотелось еще говорить и говорить с этим тихим, задушевным человеком. Глушко встал, задумчиво прошелся по комнате. Потом подошел к столу, скрутил папиросу, и взгляд его упал на записку. Глушко медленно прочел:

«Товарищ комендант, этот красноармеец до отъезда будет жить в моей комнате. Фрунзе».

* * *

Эту небольшую историю рассказал мне