Цена жизни - Жанна Александровна Браун

вы знали, сколько судеб… сколько прекрасных человеческих судеб было порушено мелочностью, желанием отомстить. За что? Никому не дано право судить другого — только себя. И Насте вы не судья. Насте вы друг и отнеситесь к ней, как друг, что бы она вам ни сказала.

Оцепенение, сковавшее Ваню в первые минуты, понемногу проходило. На смену ему пришло ощущение человека, заблудившегося в дремучем лесу, или птицы, потерявшей вдруг ориентацию. Поэтому он стал слушать Марину Павловну с удвоенным вниманием, надеясь, что она подскажет, выведет… Тем более что она права. Никто никому не должен мстить. За что? За то, что тебя перестали любить? Разве человек властен над своим сердцем? Над поступками — да, а вот сердце… Скажите, какой удалец-молодец… Только у нас! В единственном экземпляре! Да такими удальцами можно дорогу до Москвы вымостить… Ваня издевался над собой, старался выставить себя в самом смешном свете, чем злее, тем лучше. С детства верил, что ирония лучшая защита и лучшее лекарство. Поэтому последние слова Марины Павловны тоже вызвали у него ироническую усмешку.

— Интересно, что она еще может мне сказать?

— А вот этого я не знаю. Я знаю только один путь от человека к человеку: как бы вам ни было больно и обидно — идите к ней с добром и открытым сердцем. И думайте не о себе, а о ней. Только таким она сможет вас понять и услышать.

Ваня вышел из трамвая минут за сорок до конца смены. Решение поговорить с Настей сегодня же пришло к нему еще во время визита к Марине Павловне. Коля подумал и тоже счел, что так будет лучше. Зачем откладывать? Что это изменит? Только в душе будет накапливаться разный мусор, а это хуже ржавчины.

Солнце слепило, от домов несло жаром, как от раскаленной батареи центрального отопления, растянутой на целый квартал. Ваня надел темные очки и перешел на бульвар. Все-таки тень, хоть и жиденькая. Солнечные лучи просвечивали сквозь выгоревшую листву тополей, и казалось, что на асфальтированную аллею, скамейки, людей, спасавшихся в тени от солнца, наброшена гигантская маскировочная сеть. Ваня шел, все убыстряя шаги, а когда заметил, что уже почти бежит, резко остановился. Что это с ним? Время еще есть. И навалом. Завод — рукой подать. Надо как-то отвлечься, чтобы держаться с Настей спокойно. С веселым, ничем не омраченным достоинством… А почему, собственно? Почему он должен прятать от нее свои чувства? Разве друг не имеет права на обиду? Значит, врага обижать нельзя — можешь нарваться, а друга бей безнаказанно, он даже пикнуть не посмеет — вдруг это сочтут неблагородным? Да, конечно, великодушие и широта взглядов — это прекрасно, но не до такой же степени, чтобы, оказавшись третьим лишним, излучать счастье. Громы планетные! Так и свихнуться недолго…

Чтобы успокоиться, привести мысли к порядок, Ваня сел на скамейку и тут только увидел, что он сидит напротив училища. «Вот и отлично, — подумал он, — какое-никакое, а свидание с родными пенатами. Приятно и укрепляет дух. Да и скамейка тоже в некотором роде историческая реликвия». Ваня приветственно похлопал по теплым шершавым доскам. На этой самой скамейке состоялось некогда знакомство с комиссаром… и с его нестандартной манерой поведения.

…Расставшись с теткой Катериной, которая по приказу отца спокойненько сунула племянника в ПТУ и умчалась за билетом в Москву, Ваня уныло сел на эту скамейку рядом с бородатым пижоном в модной тогда замшевой куртке. И не обратил на него ни малейшего внимания. Не до того ему было. Горькие мысли точили душу, будущее виделось в черно-серую полоску. Жизнь дала такую трещину, что не перешагнешь, не перепрыгнешь, и ни одного мостика на обозримом расстоянии. Хоть караул кричи. Ваня вытащил сигаретку и закурил.

— Не рановато ли? — неожиданно спросил пижон.

Это был уже перебор. Целый день Ваня пил неприятности стаканами — сначала от дяди Бори, потом в кабинете директора, да и разговор с Катериной был не сладкий. Не хватит ли? Сколько можно цепляться к человеку? Ваня демонстративно поддернул рукав пиджака, посмотрел на часы и осведомился:

— Сейчас около четырех. Вы предпочитаете после пяти?

— После пятидесяти…

Ваня вспомнил, каким шикарным, почти киношным жестом он протянул тогда пачку сигарет пижону.

— В таком случае прошу вас!

— Мерси! — в том же тоне ответствовал пижон, взял двумя пальцами пачку и опустил ее в урну.

Ваня невольно улыбнулся. Ох, и взбесился же он тогда. Последнюю пачку, а деньги остались у Катерины…

— Вам нельзя общаться с порядочными людьми, — ляпнул он от злости, ожидая, что пижон взовьется и Ваня сможет высказать ему все, что накопилось в душе против отца, матери, Катерины. Но пижон не обиделся. Вытер пальцы белоснежным платочком и заявил дружелюбно:

— А я с ними и не общаюсь…

Ах, комиссар, комиссарище! Знал бы он сейчас, в какой луже сидит по уши его ученик… Интересно, что бы он сказал? Скорее всего то же, что и Марина Павловна. Недаром у них так много общего — как сойдутся у нее на кухне, так часами рассуждают о жизни, о психологии подростков и прочем. Как она сказала? «Человек не имеет права судить других, только себя». Верно, конечно, но разве от этого легче?

Ваня прошел мимо проходной. До конца смены оставалось десять минут. Сначала он решил встретить Настю возле дверей, но потом испугался. Вдруг она вообще не захочет с ним говорить? Увидит его и убежит на завод… Он стоял и нервно тер щеку, не зная, как лучше, — ждать ее перед дверью или отойти в сторону, чтобы Настя не сразу его увидела?

В это время из проходной начали выходить рабочие. Ваня испуганно метнулся через дорогу и встал боком за хилым топольком, ничего основательнее рядом не было. А люди все шли и шли из проходной, заполняя собой улицу. Она сразу ожила, разбуженная от дневной спячки шумом сотен шагов, разговорами и смехом.

Настю он высмотрел еще в проходной. И обрадовался — она была одна. Шла не спеша, помахивая сумочкой, и смотрела под ноги, о чем-то глубоко задумавшись. Две девчонки обогнали ее и что-то сказали. Настя отрицательно покачала головой. Девчонки засмеялись и понеслись к метро. На пляж собрались, подумал Ваня. Но к Петропавловке надо трамваем или автобусом. Значит, на острова — там сейчас людно. А Настя отказалась. Умница! А может, у нее спешное дело? Ее ждут, и она торопится? Ваня испугался, что она сейчас свернет к трамваю и уедет.

Он догнал Настю возле перехода и