Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

Он замолчал на секунду и усмехнулся уголком рта.

– Так да. Было чувство, что, когда я это читаю, меня голой кожей тащат по наждачке. У тебя нет?

Талька изумленно захлопала ресницами и хлопала минут пять. Он успел соскучиться и отвернуться к книжному шкафу.

– Ну… Если только по очень мелкой наждачке, – наконец сказала она. – Нулевке.

– Так да, – повторил он. – И ты привыкаешь. Тебе даже почти нравится. Нулевка – что там? Почти не больно. А потом незаметно вместо нее подсовывают, как в анекдоте, крупняк. И остаются одни уши.

– Ты будешь смеяться, – сказала вдруг Талька, – но я не помню, как ты меня поцеловал. Что было до, помню, что после – тоже. Смешно, да?

Он почему-то не засмеялся. Отвернулся от нее и начал застегивать молнию на куртке, расстегнутую до середины. Внезапно спокойный и чужой.

Хотя какое там – спокойный?

«Ты опять все испортила», – констатировал внутренний голос.

«А вот не дождешься!» – взорвалась Талька. Но взорвалась в себя, незаметно.

– Нет, подожди. – Талька тронула рукав Залевского. – Мне было хорошо. Мне было так хорошо, что я помню только это, понимаешь? И я не спала полночи, потому что… ну не спала. А потом еще полночи.

Она прекрасно помнила и ту ночь, и как на следующий день рассказала обо всем Шуше.

– Это не считается, – вздохнула Шуша. – Считается только в губы.

Талька фыркнула:

– Ну убери калькулятор, раз не считается. Но я тебе знаешь что скажу? У всех бы так не считалось.

– То есть…

– То есть никогда ни с кем и нигде мне не было так хорошо.

– Так не бывает, – покачала головой Шуша.

– Было. Понимаешь? Не бывает, но было. А может, еще и будет.

Тогда Талька верила, что еще будет. А сейчас? Сейчас вдруг стало так страшно, что задрожали руки. Хорошо, что их можно спрятать за спину. Залевскому.

Она обняла его очень быстро и очень крепко.

– Подожди, – попросил Залевский. – Ты же ничего не знаешь. Если бы ты знала, то и разговаривать со мной не стала.

Талька хрюкнула и уткнулась в его куртку носом, как будто решила остаться так навсегда.

– Я и знать не хочу!

– Но это плохое. Очень плохое, – объяснил Залевский. – Сначала оно случилось со мной, а потом я сам…

– Ты действительно думаешь, что если когда-то с тобой случилось что-то плохое, – перебила его Талька, – что-то очень плохое, что-то ужасное и я об этом узнаю, то могу тебя разлюбить? Ага, сейчас!

Эти слова вырвались сами собой, и Талька едва успела удивиться, как легко, оказывается, признаваться в любви.

А потом с ним как будто что-то случилось. Или правда случилось, потому что еще мгновение назад он был рядом, но все равно как будто далеко и сам по себе, а через мгновение оказался с ней. И не осталось в его лице ни смеха, ни глума, ни страха – ничего такого, что раньше вымораживало Тальку до донышка. Он стоял и смотрел на нее, живой, настоящий. Тот, без которого она уже почти поверила, что сможет. Но все-таки не смогла.

Она подумала, что должна его спросить о чем-то важном. Именно сейчас спросить, а то уйдет. Но в голове крутилось одно: «Почему ты такой колючий?» И это, кажется, было не совсем то, о чем нужно. Или совсем не то. Но ни о чем другом Талька думать не могла.

⁂

– Как хорошо! – сказала Талька.

– Что хорошо? – уточнил он.

– Все. Ты. Я. Чашки. Стена.

– Ночь, улица, фонарь?

– Я не хочу ночью на улицу, – покачала головой Талька. – И в аптеку не хочу. Я хочу здесь. С тобой.

Она думала, что он сейчас еще о чем-нибудь спросит, но он не стал.

Талька замолчала. У нее тоже не было вопросов – вот в чем дело. Впервые за много-много месяцев – ни одного вопроса. Легкость в мыслях необыкновенная. Наверное, все еще появится потом. Но это пусть. Потом они как-нибудь разберутся.