Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

дело, мне совсем не хотелось вцепиться в него и не отпускать. Мне хотелось запомнить – это да. И не только его глаза, губы, волосы, а само ощущение бесконечности и полета просто оттого, что он рядом.

А потом я узнала, что он приедет в наш город. Не от него узнала, от Ольсик. Мне Тим ничего не сказал. Я все ждала, что он напишет, что предложит встретиться, но он не писал.

Я намекала как могла. Но я могла это делать только очень осторожно, а Тим не понимал. Или делал вид, что не понимает.

В последний день перед его приездом я снова плакалась Назаровой:

– Ничего не помогло!

– А с чего ты взяла? – поинтересовалась Назарова.

– Ну если бы помогло, он бы сделал что-нибудь.

– Например?

– Например, предложил бы встретиться.

– А ты сама предложи. Только по-умному. Женщина должна быть изобретательной.

Я безнадежно покачала головой:

– Нет. Если так, он привыкнет, что я первая, и мне придется быть первой всегда. А я так не хочу. Я хочу, чтобы он.

– Ну разлюби. Есть хороший способ. Надо поверить, что ты ему не нужна. Не интересна. Он совсем не хочет тебя видеть. Ему все равно, есть ты или нет. У него таких, как ты, тысяча и одна.

– Ты… правда так думаешь?

Дальше я говорить не смогла, чтобы не разреветься. Но все равно разревелась.

– Дура, что ли? – вскочила Назарова. – Я про способ рассказываю!

– Сама пользуйся своим способом, – всхлипнула я. – Ярослав одобрит.

– Славка-то? Да! Он одобрит. Сперва. А потом даст по шее. В переносном смысле, конечно. За такие способы, методы и варианты. Короче, ты же все равно идешь на ЛИТО?

– Иду, – кивнула я.

– И Тим там будет?

– Будет.

– И чего ты тогда страдаешь? Встретитесь же. Чего ему тебя отдельно звать?

Я махнула рукой. Ну как можно не понимать элементарных вещей? Если бы он предложил мне увидеться, это бы значило, что он… Или что я… Ну, в смысле, что мы вместе. А так получится, что мы чужие люди, просто встретимся по делу. Или не встретимся. В общем, как повезет.

Назаровой хорошо. Ярослав живет в ее подъезде, и, если кто-то из них ошибется или обидит другого, у них будет миллион шансов все исправить. А у нас за все про все один шанс. И на встречу, и на обиду, и на ошибки. А потом – только сеть. А там разве что поймешь? Лайки – они же всем одинаковые ставятся. Хоть мне, хоть остальным френдам. По ним не разберешься ни в чем. Если только он совсем про меня забудет и перестанет лайкать, тогда я что-то пойму. Плохое. А хорошее вряд ли.

Значит, надо использовать этот шанс. Ох. Опять я сама, одна и первая. «Впереди планеты всей» – так говорит папа про тех, кто торопится. Вроде бы и приятно быть впереди, но почему-то стыдно. А, ладно. Стесняться мне нечего. На ЛИТО я хожу независимо от того, есть там Тим или нет. Значит, и в этот раз можно считать, что я просто, как обычно, собираюсь на ЛИТО.

– Это неправда. Я могу спросить. И попросить могу. Только не его. Знаешь почему? Потому что если он скажет «нет», у меня мир рассыплется. Ну вот я придумала для себя, что в крайнем случае могу попросить у него, чтобы он что-то для меня сделал, и он обязательно сделает. И мне легко и хорошо. А потом я вдруг попрошу, а он откажет. И первый кирпичик придуманного мира упадет. А первый – он же в основании. Нет его, и остальных не будет. И как я буду тогда?

Глава восемнадцатая. Талька. 1997 год. Не сон, так бред

Она чувствовала себя тряпкой, амебой и сгустком холода и боли одновременно. Наверное, это было чудовищное везение, что Антон смог, успел. И плюс, что ему хватило сил и везения найти ее где-то там, в толще воды, и вытащить в лодку. Ну и Денис помог, конечно. Перетаскивать через борт и все такое.

Ей даже никто не сказал, что она идиотка и что сама во всем виновата. Они не сказали ей вообще ничего. Они и друг с другом не больно-то разговаривали. Денис только вытащил откуда-то с кормы два сухих ватника и буркнул, что гнать им теперь домой на всех парах. И погнал. Талька и не догадывалась, что небольшой мотор может толкать лодку с такой скоростью. И что при этом так холодно будет в ней сидеть.

Сначала она совсем не соображала и даже не всхлипывала, а потом вдруг подумала: а почему за ней прыгнул Антон, а не Денис? Потому что брат? А брат – это вам не полузнакомый кавалер, который от кондуктора в трамвае спасти может, а лезть в ледяную майскую воду для него – чересчур.

Нет, наверное, она думала неправильно. Наверное, нельзя было, чтобы прыгали оба. Кто-то должен был держать лодку, чтоб не унесло. Но все равно от утренней теплой мысли о том, что все может измениться в ее душе, когда Денис рядом и так смотрит, не осталось и следа. Не может. И взгляды ей его не нужны. И ничего не нужно. Вон он – сидел, наверное, в лодке, пока она зависала в ледяной толще и пыталась дышать будто через стекло, и смотрел тем же взглядом. Сидел и смотрел. А потом так же смотрел бы, если бы Антон вытащил ее слишком поздно или не вытащил вообще.

От этих мыслей она даже согрелась и перестала стучать зубами. Но это не сильно помогло. Уже через час в жарко натопленном доме зубы снова застучали, и Талька, выпив таблетку аспирина, убрела на кровать.

Она подумала, что вряд ли так быстро простудилась бы, но температура явно выросла и донимала ненормальным румянцем и ломотой. Может, это все было от нервов? И для нервов. И вместо нервов. Мысли рвались и путались, как старые нитки из ангорской шерсти. Однажды Талька распустила ангорский свитер и из получившихся клубков пол-лета вязала себе ажурную кофточку. Вот было мучение! И с мыслями мучение было тоже. Ей ни в какую не хотелось думать о том, что случилось сегодня – слишком страшно, слишком темно, и она начала вспоминать Залевского. И опять. И снова.

Например, Новый год, когда она ждала-ждала, а Залевский так и не позвонил.

– Ну ты сама решай, что важнее, – сказал ей тогда Антон. – Это просто человек такой. Он никогда не поздравит с Новым годом, но будет вытирать тебе слезы, когда ты ревешь.

– А неужели нельзя, чтобы и слезы, и с Новым годом? –