Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

обязательно заплачу, когда мы начнем прощаться, но слез не было. Я смотрела на Тима и пыталась запомнить все-все до последней черточки, до последнего слова.

Мы сели с Назаровой в электричку, и я все думала, как плохо, что мы с Тимом живем в разных городах. А потом я вспомнила, что папа говорил: всегда есть две стороны медали. И значит, что-то и хорошее в нашем расставании можно было найти. Я начала искать.

И нашла.

Например, ему не нужно покупать мне цветы и вообще ничего покупать. И звонить. И приглашать в кафе. И даже пропускать предпоследнюю электричку, чтобы меня проводить, не придется ни разу – вот как. И что-то придумывать в день рождения. Нужно только утром и вечером изо дня в день вспоминать о моем существовании. Ненадолго – на полминуты, не больше. И в принципе, все.

Я поежилась. Трудно это или легко? Смешно или странно? Или нормально, буднично, внесено в ежедневное расписание и стало еще одной привычкой?

Это у меня любовь. Но если бы она была взаимной, неужели Тим до сих пор ничего бы не сказал? Ну, в смысле сам, а не в ответ? Или он просто боится? Но чего? Чего можно бояться?

– Не чего, а кого, – заржала Назарова, когда я не выдержала молчания и спросила у нее. – В зеркало посмотри. Вон у тебя какие…

– Что «какие»? – не поняла я.

– Глаза! – строго закончила Назарова.

Как будто не она секунду назад умирала от смеха.

– Знаешь, как однажды сказал мой папа? Глаза вечной динамщицы.

– Чего? Это вечной динамо-машины? Вечного двигателя?

– Ну, – почему-то поперхнулась Назарова, – можно, конечно, и так сказать.

⁂

Я вернулась домой и попыталась жить как раньше. Ходила в школу, болталась с Назаровой и Ярославом по торговым центрам и киношкам, читала книжки. И каждый день с утра до ночи держала в смартфоне открытым фейсбук. Потому что там был Тим и там я была у него в нагрудном кармане.

Тоска накатывала внезапно, холодная и беспощадная. То без видимой причины, то я могла понять почему, но от этого не становилось легче. Однажды меня накрыло просто потому, что совсем чужой человек сказал мне ту же фразу, которую когда-то говорил Тим. Ту же совершенно невинную фразу и с теми же интонациями. Он сказал и ушел, а я стояла и улыбалась идиотской улыбочкой, а слезы ползли по щекам и по шее. Стояла до тех пор, пока кто-то не спросил, что у меня случилось.

Я прибежала домой, закрылась на все замки, чтобы точно никто не зашел в квартиру, и, то и дело нажимая не на те кнопки, нашла единственную запись его голоса. Тим говорил, и мне даже было неважно о чем. Он мог бы рассказывать про джунгли или про подъемные краны, про начертательную геометрию или про повадки диких мышей – я бы все равно слушала. Слушала и почти умирала. Вернее, нет. Слушала и почти жила.

⁂

Однажды я обнаружила, что Тим написал другой девчонке то же, что писал мне. И вроде ничего особенного, но сердце как будто сжало тисками. Я промучилась час, два, три, а потом позвала в гости Назарову. Хорошо, что был выходной и что она не уехала к своему Ярославу на дачу.

Назарова с удовольствием потягивала кофе с молоком, а я не могла сделать и глотка. Мне нужно было выговориться. И я говорила:

– Да ему никакого дела до меня нет! Он со мной только дурью мается.

– Ну знаешь, это тоже дело. Причем еще то.

– А я хочу, чтобы не то. Я хочу, чтобы другое.

Назарова усмехнулась:

– А ты уверена? Ты же даже не знаешь: какое оно – это другое.

– Ну вот и узнаю заодно.

– Так за одно или за другое? Путаешься в показаниях.

– Я даже не знаю: я ему чаще хочу сказать, что люблю или что ненавижу. Это потому, что от любви до ненависти один шаг?

– Нет, это потому, что у тебя легкость в мыслях необыкновенная. А ты подолгу хочешь сказать про это все?

– Ну… Минут по десять.

– А потом?

– Потом нормально. Не хочу.

– И что? Любишь? Или ненавидишь?

– Люблю.

– И никаких шагов ни от, ни до. Сама же понимаешь. Значит, главное – что?

– Что?

– Главное: молчи те десять минут. А то потом ему объяснять будет труднее, чем мне.

– Дружба гораздо лучше, чем любовь. Если мы просто дружим, я не буду беситься из-за каждой мелочи. Я не начну ревновать. Я не постесняюсь заговорить первой о чем-то интересном. Ну и вообще…

Назарова вздохнула:

– Ты кого уговариваешь? Меня или себя? И с чего вдруг?

– Он меня обидел. Сильно.

– А он в курсе?

– Не знаю. Но я ничего ему говорить не буду.

– А я бы тоже не сказала, – кивнула Назарова. – Я бы дала по башке при случае, и все. А потом предложила и любовь, и дружбу – на выбор.

Я рассмеялась. Весело так, по-настоящему.

Назарова посмотрела на меня с жалостью:

– Что случилось-то?

– Да ничего. У него таких, как я, тысяча и одна. Я утром жду, что вот он появится в сети, лайкнет. А он то ли лайкнет, то ли нет. А я сижу и не знаю: это он уже совсем про меня забыл или к вечеру вспомнит. Знаешь, как страшно?

Назарова вздохнула:

– Если бы он знал, что это для тебя значит, то каждый день бы вспоминал, и, может быть, даже по утрам.

– Да! А еще, может быть, вспоминая, через раз ржал бы про себя: «А вот сегодня – не дождешься». А потом бы ему все это надоело так, что мне бы осталось только самоликвидироваться.

– Что сделать?!

– Ну удалить аккаунт.

⁂

Он все делал не так, как я ждала. Сначала меня это удивляло, потом приводило в восторг, потом бесило. Я не могла представить ни одного диалога с ним просто потому, что не в состоянии была предсказать ни одной его реплики.

Иногда мне казалось, что все кончилось, что сил моих нет и что ему давным-давно ничего не нужно. Иногда хотелось сказать что-нибудь обидное, чтобы проверить – человек он вообще или всего лишь картинка на том конце сети. Картинка и буковки. Иногда я твердо решала, что больше не напишу ему ни слова первая.

А потом я вспоминала его таким, каким видела в последний раз, и думала, какая же я идиотка, что чуть было не сказала то, чего говорить нельзя вообще, а любимому человеку особенно.

И когда мы все-таки общались, я смотрела, слушала и чувствовала, что он рядом, хоть и далеко. Каждым нервом чувствовала, каждой клеткой. Но странное